Сибирские огни, 2005, № 1

принимается сегодня как отступление от нормы или модных жанров, как будто и зак­ лючает в себе нечто большее: духовную фор­ му, даже мировоззрение. Русская проза са- мосохраняется в рассказе, развивая в нём главное свой жизненный дух и цельность. Я бы даже сказал смелее, что эпическая ли­ тература у нас являлась и является какой-то формой рассказа. Из малороссийских рас­ сказов Гоголя вышли «Мёртвые души», из «Севастопольских рассказов» художествен­ но выходит «Война и мир»; «Донские рас­ сказы» и выходящий из них «Тихий Дон»; в «Чевенгуре» обнажаются корни платонов­ ского рассказа, который и крепит, и питает, и устремляет эту громаду; эпическая лирика «Матрёниного двора», «Одного дня Ивана Денисовича» — и лирический эпос «Гула­ га» как её плод. Применительно к русскому рассказу, необходимо говорить о явлении опытной формы или художественного опы­ та как формы, понимая, что ф о рм а есть не что иное, как проявление естественной, природной художественной силы. Но рассказ сам образует не только форму, но и жанр; это жанровое образование происходит в нём ещё стремительней, естественней. И та жиз­ ненность, которую он обретает, осиливая всё новый жизненный и языковой материал, ведь и оказывается литературным прорывом, ли­ тературным фактом. Многообразие, самобытность русско­ го рассказа требуют к себе серьёзного лите­ ратурного отношения. Думается, что чита­ тель малой русской прозы как раз взамен при­ вычного и новомодного обретает, хоть и не во всём сглаженный, не во всём отточенный, но подлинник литературы, а журналы опы­ том рассказа обогащаются и становятся в своём содержании искреннее, а, значит, со­ временней. И ещё о значении опыта. Если говорят о нём применительно к литературе, то пони­ мают обычно творческую пробу или экспе­ римент. Но недопустимо так запросто обхо­ диться с художественным понятием, како­ вым является опы т в русской литературе: художественное значение его чрезвычайно велико. Это литература традиции: в ней на всём протяжении времени развивались не­ кие единые ценности, метафизические, в смысле своего движения во времени. Худо­ жественный опыт, таким образом, есть не­ кое накопление во времени этой метафизи­ ческой ценности русской литературы. Опыт же указывает нам на коллективное, как бы общинное творческое начало русской лите­ ратуры. Это значит, что её общим много­ трудным усилием создавался задел будуще­ го. И было это не разгадыванием своей судь­ бы, а упорным, долгим строительством. Уже поэтому художественный эксперимент, оп­ робование литературных сил оказывались или ничтожными, или бескровными ввиду её неоспоримой будущности. СОВРЕМЕННОСТЬ И ТРАДИЦИЯ Читатель хорошо знает, что такое фан­ тастика — по опыту чтения. Но что такое фантастика в русской литературе? На ум придут, быть может, Кир Булычёв или Иван Ефремов. Вспомнится Алексей Толстой с «Аэлитой», конечно, братья Стругацкие... Так или иначе, представления о «фантасти­ ке» сегодня исчерпываются теми примера­ ми, в которых находят подражание западной футурологической литературе, скажем, Брэдбери. Или даже внешнее сходство с аме­ риканским кино и его космическими одис­ сеями, а по существу: когда не знают других примеров. Но у литературы есть своя исто­ рия... Это путь, где пройденное обретает свой смысл втом, что предстоит пройти. Если есть Пушкин, то должен быть Достоевский. Если есть Достоевский, то не могло не быть Пушкина. И если мы говорим о традициях русской литературы, делает осмысленным это понятие только её история — время, со­ единённое в художественных событиях об­ щей их судьбой. Конечно, нельзя от каждого читателя требовать знания этой истории. Так и судьбу свою мы не знаем — а важно всё же предчувствие того, что литературе пред­ стоит. Поэтому ждут новое, именно новое встречается как откровение, привлекает са­ мый широкий читательский интерес... Вот и фантастику в наше время стали читать мас­ сово, жадно как новое после серости советс­ кой литературы. Читали — а в умах происхо­ дила подмена понятий, когда заимствован­ ная литературная форма утверждалась даже не силой художественной, а феноменом сво­ ей популярности. Так в наши дни внедрялись целые жанры, например, «фэнтези», и тогда же почему-то всё громче, как будто из этой толпы, жадно читающей переводную развле­ каловку, заявляли вдруг о конце русской ли­ тературы, у которой не стало своего пути... Если говорить о фантастике, даже не сужая её до научной, более или менее знакомой нашему читателю по советским временам, то произведений самостоятельных и посвя­ щённых построению возможного образа будущего в отечественной литературе не так уж и много. Традиции такой, казалось бы, нет. Но всё же это именно традиция — и важ­ но, что фантастика всегда существовала в высоком роде русской литературы. Отвечая потребности русской мысли в утопизме, литературная утопия укоренилась в национальной художественной традиции. Но тогда и разошлась с родоначальным уто­ 189