Сибирские огни, 2005, № 1

подачкой, которая и не нужна вовсе, только травмирует. Два маленьких крекера и совковая конфетка, сосательная, грошовая. Зачем с этими Глупостями ходить * ? А за нами идет наш батюшка, который вообще ничего не делает, даже горшки не выносит только рассказывает, проповедует о Боге. Да на кой им нужен еш - " и одетого, молодого, здорового — Бог?! Этому парню— бывшему солдату из Чечни— лет не больше двадцати пяти А он как-то по-отечески взглянул на меня да кивнул глазами на колени: оложи сюда, проговорил так грустно и тихо, как в церкви на службе, сторожно положила католические подачки ему на колено, развернулась и по­ шла. Из глаза против воли выкатилась слеза. Следующее отделение— правда, дальше-больше. На кровати сидел сумасшедший дед. Швырял в нас, в вошедших, стульями. Про­ клинал, орал матерками. Все, как у нас дома. Сосед его лежал с головой под одеялом, трясся. Яподошла, положила сладости на тумбочку. Дед высунулся из-под одеяла, схватил меня за руку: — Доченька, помоги мне, помоги! У меня сердце замерло. У старика борода длинная-длинная, белая, и волосы белые, длинные, как у ба­ тюшки в церкви. За обе руки держал меня: Доченька, у меня крест, достает из-за пазухи, — крест оборвался, веревка порвалась. Завяжи, милая! Трясущимися руками беру веревочку, толстая, немного засаленная, долго но­ шеная. Напомнила мне о старой Руси. — Значит, помру скоро, доченька? Мотаю головой: нет. Просто выговорить не могу ничего. Завязываю узелок. Протягиваю ему. — Надень мне на шею крест, пожалуйста, доченька! Наши брезгливые к горшкам праведники зовут меня, мол, что засиделась, по­ шли. Все четверо— два семинариста, Лена и сестра-монахиня— столпились вокруг, смотрят. Я надеваю крест на шею старика. Он одной рукой держит мою руку, другой благословляет меня, крестит. Снова женское отделение. Совсем плохо. Хватаюсь за стену, чтобы не упасть. Это не литературный прием — спертый запах немытых тел и дерьма, осязаемый плотный воздух, залитый мочой пол. Без матрасов и одеял, на одной простыне, на досках кроватей лежат голые старухи в зеленых гноящихся язвах. Мухи копошатся в разодранной сгнивающей плоти. Простыни в дерьме. Пролежни на телах одинако­ вых безликих полутрупов. Одну переворачивают — умерла. Я никогда не видела мертвых. Ее синее лицо смотрит, буравит меня невидящими глазами. Будто я одна из этих коршунов-мух, что выедают ее тело. Мертвую складывают лицом вниз. В этой палате горшки пустые, ничего выносить не надо. Хочу перестелить им постели — работница Дома престарелых возражает: — Простыней на них, чертей, не напасешься, б ...! Позавчера меняли, и ладно. Пытаюсь возразить, меня уводят за руку. Тут из-под подушки высовывается нечеловеческое лицо, такие в фильмах ужа­ сов у зомби, дряблая висячая кожа будто сшита из кусков кожи разных людей. На меня смотрят, притягивают ее кровавые глазницы. Неживой уже голос без оттенков интонации: — Разверни мне конфетку, а то у меня рук нету, — она высовывается из-под одеяла, и видно два обрубка у плеч. Кормлю старуху этой чертовой жалкой конфеткой, печенье уже кончилось. Она жадно глотает. Здесь и кормят, похоже, через день. Разве еще непонятно? Вот что такоеЛД! Коридор. Снова за окном натюрморт из осени, до которого нет никому дела. Сидит толстый-претолстый дядька лет сорока в инвалидной коляске. У него тем­ но-серые — не преувеличиваю — шелушащиеся ноги, огромные ступни не поме­ щаются на подставке коляски. Дядька говорит: 151 ТАТЬЯНА БУКОВА МАМА