Сибирские огни, 2005, № 1

ТАТЬЯНА БУКОВА МАМА чтобы мне не краснеть за тебя?» И что же— на хор в церковь стала ходить вместе со мной. Считает, что поет лучше всех. И каждый день об этом говорила, несмотря на то, что все смеялись над ней. Но ничего, в самодеятельном хоре блаженненьких католической церкви многие бабки фальшивили, но и по сей день там поют. Того священника, Пьетро, она почти ежедневно заставляла выслушивать свои опасения, что в хоре все поют плохо, кроме нее. Хотя она только орать да материться умеет. Я ушла из хора. Петь она мне не дала. Я уж и плакала-плакала, об стенку головой билась, а петь бросить пришлось. Мать ежедневно изводила: «Уж сколько денег мы на твое пение про..., а ты ни одной ноты правильно не споешь». Врет до сих пор. Потом я рисовала. Два года в художке, год на курсах в художественном учили­ ще. Не поступила. Даже это матери удалось, хоть немножко, да отобрать у меня. Результаты экзаменов, закрыв меня спящую в квартире, она поехала узнавать сама. Результаты моих экзаменов, мои оценки! Проснулась — ее нет. Металась по кварти­ ре. Мать пришла, кинулась на меня с кулаками: «Как ты думаешь, что ты получи­ ла?..» Мне обиднее не результаты, а что вместо меня ездила узнавать эта... Все уже сказано. Зачем повторяться? ПОСЛЕСЛОВИЕ Я пошла работать с волонтерами-католиками в Дом престарелых и инвалидов города Обь. Мы входим в ворота, я увидела лица, изуродованные старостью, болезнями, умственными и физическими отклонениями. Сначала было не страшно. Вошли в дом. У меня закружилась голова, чуть не потеряла сознание от запаха — здесь, ка­ жется, никогда не открывают форточек— осязаемый запах пота, старости и продук­ тов жизнедеятельности. Оказалась будто в остановившемся советском времени— та мебель, оборванная одежда с тех времен... На полу валялся опрокинутый горшок, пол залит его содержимым. Невольно вспоминается сумасшедшее лицо матери. Она всегда говорила, что мое место на свалке, в дерьме. Скрючившись на кровати, сидит старуха в цветастом платке. Она разбита пара­ личом, не двигается. И улыбка застывшая на лице. Улыбалась среди этого всего! Мне стало тошно, хотелось плакать. Судорожно сжала руку в кармане накрах­ маленного белого халата. С бомжами и в психушке было проще. Там не давила атмосфера, воздух, которым они дышат. Он проникает в легкие и пропитывает весь организм. Мы выносили горшки из-под кроватей. Раздавали по две печенюшки и по кон­ фете. Меня тошнило не от них. Было нестерпимо, что люди так живут. Это свое, близ­ кое, российское. Я знала, мне рассказывали про подобные учреждения раньше, ве­ рила, а теперь смотрю сама и не верю. Лена сказала: — Тань, у тебя лицо позеленело. Выйди на улицу. — Нет, — говорю, — все хорошо. — Дальше еще страшнее, уходи сразу. — Нет, я остаюсь. Вошли в следующую палату. Потом еще и еще. Горшки, печенье, конфеты... Коридор перед отделением. Сидят у телевизора мужики. Прямо на полу возле дивана— молодой парень в военной форме. У него по локоть нет рук, ноги отрезаны до колен. Сидящим в коридоре тоже предстояло раздать «сладкие мелочи». К этому парню, гипнотизировавшему меня своими раздирающе-печальными глазами, я шла, как на Голгофу. У него нет рук, как дать ему эти печенюшки, не обидев и не задев? Мне было стыдно, что я иду к нему с этой жалкой католической 150