Сибирские огни, 2005, № 1

ТАТЬЯНА БУКОВА -Ж й МАМА ЗАКЛЮЧЕНИЕ В БЕЛЫХ СТЕНАХ Мать забрала меня из школы в первые месяцы шестого класса. Аргументируя это тем, что «устала по второму кругу учиться в школе, выполнять задания за меня». В действительности же это она не давала мне писать школьные сочинения. Ни одного. Писала их сама, не хотела, «чтобы ее позорили», с детства считала меня ни на что не способным ничтожеством. Благодаря ей, я и сама считала себя ублюдком, сатаной, дегенератом, как она называла и называет меня. Домашнего задания приго­ товить самостоятельно не могла: она стояла надо мной и писала моей рукой! В беспре­ кословном подчинении держала меня. И постоянно говорила, что я ничего не могу сделать, ничего не стою. Неужели забитому ребенку трудно поверить, что он — ничтожество? Это я всегда знала и свято в это верила. Моя мать была в Америке, всегда проклинала эту страну, обязательные медос­ мотры каждые полгода. Да Господи, в нашей стране эти осмотры надо обязательны­ ми сделать и проводить хоть пять раз в год. Для профилактики таких вот семей, как наша. Не безумие одной матери виновато, а больное общество, состоящее из таких, как она. Всегда немного завидовала ее ученикам. Они занимались у нас дома. «Леночка, Леночка, проходи, ласточка моя, садись. Открывай учебничек на страничке... Ле­ ночка!» «Сатана! Проститутка! Б...» — это уже ко мне. А та Леночка с двенадцати лет пила и курила, и мне же о своих мальчиках рас­ сказывала. Ее — «Леночка», меня — «проститутка». Такое вот фарисейство. А я в двенадцать лет была наивным ребенком. Из школы меня мать забрала в октябре. И началось то, во что нормальный чело­ век не поверит. Но, тем не менее, эти годы были, и никто мне их не вернет. Я месяцами не выходила на улицу. Остался только едва работающий телевизор. Черно-белый, маленький, «десять на пятнадцать сантиметров», без антенны. Только сериалы. Своей жизни не было никакой. Лежала целыми днями на диване, смотрела телевизор, все, что там шло. Мне совсем некуда было пойти. Мать придумала, что я везде позорю ее. И не пускала меня в школу, ни на какие курсы или занятия, решила сама обучать меня дома. Подсовывала мерзкие гадкие книг и, которые отдаленного отношения не име­ ли к школьной программе, и которые она сама не читала. Благодаря чему, к чтению я не просто потеряла интерес, но и возненавидела всю литературу в целом. Просила Достоевского, она говорила: «Тебе еще рано» — под­ совывала «Страну Швамбранию» Кассиля, заставляла читать. Я буквально со слеза­ ми продиралась сквозь отупляющее действие, дурашливость и мерзость этой книги. Потом пошли романы, где рассказывалось, какой мужик, где, как и сколько баб пере- имел. Мать их сама не читала, только заставляла меня. Ребенка в двенадцать лет. Друзей у меня не было — и здесь постаралась мать. Я была в общем, вроде, общительной, ко мне тянулись другие ребятишки. При­ ходила домой, рассказывала по-детски простодушно: «Какая хорошая Оля! Мне нра­ вится с ней дружить. И Лена, и Валя тоже...» Тут начинался разнос, ревность родительская. Хотя какая ревность-то при от­ сутствии напрочь любви? «Оля — истеричка, не дружи с ней. Лена — дура. Валя — двоечница. И вообще все они дети «новых русских», ты им не ровня, не разговари­ вай с ними», — это нормальным языком, она-то говорила на матах... Никогда не забуду ее «непромокаемое» лицо. Что может быть дороже, авторитетнее для ребенка — конечно, мать. И я пере­ стала общаться с девчонками. Вскоре никто уже со мной дружить не хотел. На переменах (мать работала преподавателем английского в той же школе) я пыталась приласкаться к ней: «Мама, мамочка...» Она отталкивала меня. Подходили другие дети, и она обнимала их, прижимала к себе. А одна девочка так и сказала: «Не подходи, Танька, это моя мама будет!» Я ушла и долго плакала в уголке. Не могла понять, что я такого сделала, что мать отшвыривает меня от себя? Чужих приласкает, а я для нее— ничто. 148