Сибирские огни, 2005, № 1

Я сквозь слезы, ничего не понимая, спросила, какой номер милиции. Несколько раз спросила. Денис назвал мне, обернувшись. Я положила трубку и снова ушла на кресло-кровать. Он нечаянно или специально, не знаю, надорвал ее кофту. Потом резко выпус­ тил ее руки, спрыгнул с дивана и ушел, сплюнув на пол. А мать лежала, как мертвая, неподвижно смотрела в потолок пустыми глазами. Мне почему-то не хотелось ее утешать. Она была неприятна мне, я испытывала чуть ли не отвращение. Меня волновало только: есть ли в этом ее состоянии, в ее нечеловеческом взгляде моя вина? Когда они кидались комьями влажной черной земли, мне казалось, по-детски, наверное, что мы все трое умираем в этот момент. Я накрыла ничего не видящую и не чувствующую мать одеялом. Она даже не заметила меня. Мимо меня смотрели пустые глаза. УЧИТЕЛЬ В разгромленной после драки квартире женщина стоит у окна, против света, с распростертыми в воздухе руками, изображая распятие. Старческий голос, охрипший от долгого крика, с одышкой: — Иисус Христос распятый! Дочь, не опуская распростертых рук, клонит голову набок, показывая лицом предсмертные судороги. Руки не шелохнутся в воздухе. — Это ты меня распинала! Старуха передразнивает гримасу дочери, отходит подальше от нее: — Нашлись, правильно Христа распяли— не раз надо было! Женщина придвигается вплотную к матери, говорит в самое ее лицо свистящим полушепотом, скороговоркой: — О душе подумай, о своей подлой, грязной, ненавистной душе подумай! Старуха пятится назад, запинаясь за пальто на полу. Чуть не падает. Она боится своей сорокашестилетней дочери: — Уйди от меня на х...! Отойди от меня! И не маши на меня руками своими вонючими! Женщина наконец опускает распростертые руки, машинально взглядывает на них. — Нормальные у меня руки. Ты своими машешь! И сегодня не удержалась, чтобы не садануть меня в лицо. Старуха уходит от нее, та бежит за ней: — Ты— подлая убийца, ты— душеубийца! Я ведь— как Христос!Я давно уже в суд на тебя подала, в Божий суд! Женщина ходит по квартире, размахивает руками, истерично выкрикивает маты, запинается о разбросанные на полу вещи. Отодвигает в сторону пальто, насквозь пропитанное потом и грязью, отпинывает подушку в нестиранной наволочке. Ее мать шаркает на кухню, пьет разведенный «Корвалол» из граненого стакана. Вкухне на полу разбитая кружка, пролитый чай с лимоном. Покачивается лампа. — Ты меня обстругивала, как Буратино, пыталась слепить свою копию! — выкрикивает дочь из комнаты, сидя на развалившемся диване. — При себе держала, никуда не отпускала! — Ты шастала в молодости по вечеринкам, шлялась с разными мужиками. И сидела на всем на стираном, на вареном до тридцати лет. Слова плохого не сказала тебе. — Я была такая, как ты, — встает с отозвавшегося всеми пружинами дивана, но я вышла замуж, в отличие от тебя. И родила ребенка! — Да он на вторую неделю, на первую ли, старуха входит в комнату, сказал, что не женился бы. Хор-р-ошего привела мужа! И пришел-то ведь голый. И одеяло-то дала мужу, порядочному! Дочь подходит к старухе вплотную, лицо искажается злобой. 141 ТАТЬЯНА БУКОВА МАМА