Сибирские огни, 2005, № 1

ТАТЬЯНА БУКОВА {ЙШ МАМА — Ты садистка не прощающая, не умеющая любить. — Уйди, уйди от меня! — старуха пятится, отмахивается кулаком.— Ну что это такое, ты отойдешь, нет? Ведь никогда не отойдет, назло будет стоять! — Нет, теперь не отойду, — говорит лающим голосом дочь и опять разводит руки в стороны. — Тоже мне, Иисус распятый... — Меня гонят за веру. Тебя тащили, тебя распинали? — Распяли бы тебя мужики где-нибудь, — старуха садится, спокойно допивает лекарство. Женщина театрально кладет руки на сердце, встает в позу умирающего. Серьез­ но, со слезами на глазах, говорит: -—Скажи спасибо, что меня Бог удержал, чтобы я себе и своему ребенку вены не перерезала у тебя на глазах, чтобы ты напилась нашей крови и лопнула, как клещ! — X ... тебе б ... за такие слова! С крестом на шее, проститутка! — Я ошейник раба поменяла на крест. Подумай о своей душе! Я лучше тебя! Старуха берет со своей постели подушку, заталкивает ее под кофту: — Ты на четвертом месяце была, с таким животом, ты готова была ползти за ним, а он сказал, что не женился бы, — старуха гладит рукой «живот», водит им из стороны в сторону: — Вот тебе твоя дочь, надеюсь, родит, и закидают камнями. Женщина закрывает лицо руками, затем упирает их в бедра. Деланно спокой­ ным голосом: — Все, что ты говоришь сейчас, это твой садизм из подсознания выплескивает­ ся. Ты бы лучше е . .. со всеми подряд, сейчас была бы спокойнее. Я отстираю, ты не беспокойся! Столько твоего дерьма, Авгиевы конюшни, что всю жизнь не хватит отмолить. — Да ты бы свое белье лучше постирала, постельное! Пять лет нестираное, желтое, — старуха поднимает тряпье с пола, трясет перед лицом женщины: — Ты погляди, грязь какая! — бросает на пол, топчет ногами. — Сальная подушка, — топчет, — простынь, пододеяльник, матрац... Лежишь и лежишь по целым дням, как у тебя пролежни не появятся! Бабе сорок пять лет— ни дела, ни работы. Дочь тяжело опускается на диван: — Я болела твоими болезнями! — Вот и болей, и сдохни! Я виновата, что тебе под подружкиного мужа надо было подкладываться?.. Женщина ложится на пол, на засаленное одеяло. Немытая, зачуханная, с про­ масленными волосами. Думает: «Меня собственная мать выгнала с дивана!» На самом деле она сама давно ушла спать на пол, чтобы играть роль мученицы, и теперь жалеет себя. — Я несу мой крест! Старуха в той же комнате лежит и думает о мужиках... Женщина поднимается вдруг, надвигается на старуху: — Все, что ты на нас с дочерью говоришь и проклинаешь, к тебе вернется, и ты утонешь в проклятиях! — Ага, ты плюнешь— партия утрется, партия плюнет— ты утонешь! — старуха поднимается и уходит, махнув рукой. Д°чь; — Когда двенадцать часов, люди спят в воскресенье. Кончай орать! — Это ты, прокаженная, заткнись! Ты сначала тройной слой грязи с себя смой, а потом ходи, учительствуй! — кричит из кухни старуха. — Я приняла вериги, я не моюсь из-за вас! Мне стыдно, что у меня мать такая! И дочь моя — сволочь, тобой сволоченная. Она родилась в этом дурдоме, с мате­ рью, раздерганной на куски. Она все мечтает из дома уйти к мужику какому-нибудь. Да не подворачивается никто. — Ты-то откуда знаешь? — Я в ее дневнике прочитала, я всегда ее дневники читаю, когда ее дома нет. — И не стыдно тебе?.. 142