Сибирские огни, 2005, № 1

xu НаЧаЛ3а7 ИЛаТЬМне постель на кресле-кровати. Потом предложил выб­ рать из его хлопчатобумажных футболок, в какой мне спать. Я выбрала темно-лазур­ ную. Не видела еще такого цвета, и он мне понравился. Потом мать, сидя на разобранном двуспальном диване Дениса, спросила: СГШ.Ь удем: ты со мной на диване или мы с Денисом на диване, а ты на кресле-кровати ! Зачем они спрашивают меня, будто я могу им запретить вместе спать? Выби­ раю кресло. Мать говорит что-то вроде: А ты не хочешь спать с ним на диване? Денис обрывает ее. Притворяюсь, что сплю, закрываю глаза. Он начинает ее обнимать, они шепчутся. Мне все видно, кресло стоит напротив них. Мерзко. Противно. Кажется, это я взрослая, она— ребенок, не понимает, что делает и говорит, мне надо ее прощать и быть умнее. * * * Любимое чтение матери— анекдоты в бесплатных газетах. Книги мне подбирались с учетом того, что обязательно должны прочитать дети. Толкиена в 12 лет мне читать было просто скучно. Я не верила в хоббитов. Денис, как настоящий отец (мой с нами никогда не жил), выносил вечером мусорное ведро, шел за мной через все футбольное поле (это двор), чтобы отвести меня домой. Своим друзьям во дворе, по наущению матери, я говорила, что он мой старший брат. Я гордилась им, и мне было приятно, что мне не из окна орут, а забирают с прогулки... Мать не понимала нас, когда мы импровизировали за пианино в четыре руки, играли в «Черепашек-ниндзя» на приставке. Я не понимала их, когда они уходили гулять и возвращались в десять-одиннад- цать. А я одна смотрела сериалы. Знала, что они ходят по парку и едят мороженое «Забава», обнимаются, целуются. Подолгу сидела на подоконнике открытого окна на первом этаже. Мне хотелось сбежать и больше никогда к ним не возвращаться. Я могла вылезти, погулять, потом вернуться, но боялась, так и не решилась никогда. Когда слышала, что поворачивается ключ в замке, снова бралась за книгу, кото­ рую откладывала в раздумье. Через несколько лет, листая журнал, увидела фотоисторию про какую-то полу­ голую студентку Машу, которая практически живет на подоконнике, курит, пьет, ест, учебники зубрит. Она сидела в прозрачной кофточке у открытого в лето окна, с зелеными листьями и небом. Она курила, запрокинув голову, пуская дым на улицу. Вся фотография была какая-то теплая, красноватая. Мне тогда хотелось походить на мой идеал женщины — в шляпе, в мужской широкой рубашке, в не туго завязанном галстуке. У отца есть несколько таких моих фотографий, черно-белых. Вот бы забрать их... Денис даже в куклы со мной играл. Когда они ссорились на кухне, двери не закрывались. Он утешал ее потом, она плакала. Я тоже плакала, но меня никто не утешал... Мать всю жизнь заставляла меня носить только брюки, а мне хотелось ходить в платьишке, как все девчонки; зимой, в шапке, все принимали меня за пацана, крича­ ли: «Мальчик, мальчик...» Соседи с нами не здоровались. Выше этажом жила ее ученица из школы, и вся школа тоже знала о них. Денис приходил за мной в школу. Он всегда был такой стильный, с немецким рюкзачком за плечами. Мы с девчонками бегали по школе, он находил меня, брал за руку, и мы шли есть мороженое в парк... Денис искал по магазинам редкие наклейки для журнала «Принцесса», который был у меня. Приносил почти каждый день по нескольку пакетиков. Если мы были в ТАТЬЯНА БУКОВА МАМА