Сибирские огни, 2005, № 1

АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ « M l ШКОЛА ЛЮБВИ Афоню на выездную лабораторию в Омск. Вот тогда он и решил повременить, не разносить до поры в пух и прах мой новый опус, оглядеться и притереться сперва. Патронессу мы встретили вечером в вестибюле гостиницы. Лобызали пухлые ручки этой величественной министерской дамы, гордо несущей немолодую голову в короне пышных серебряных волос. Со мной она поговорила ничуть не ласковей, чем с Афоней, из чего я однозначно заключил, что посланная мной новая пьеса ей не поглянулась. А толстый спутник мой, конечно, смекнул: не шибко-то она его и жалует!.. Чтобы как-то реабилитировать себя в глазах Афони, я без промедления ввел его в хмельной круг разномастных, но не маститых драматургов, уже к тому времени разбавленный тремя еще более хмельными режиссерами и завлитшей Ксюшей, мед­ новолосой молодкой из древнерусского города, чему как-то мило не соответствова­ ла ее суперсовременность. Оказалось, однако, что Афоня в пособничестве моем не нуждался: с тремя хмель­ ными режиссерами он был знаком накоротке, ну а с Ксюшей даже расцеловался при встрече. Драматурги же, молодые и давно уже не таковые, сразу сделали «стойку» перед новым «театральным волком»: расширяется рынок! И, не нуждаясь больше в моем покровительстве, в короткий срок успев изрядно надраться, Афоня, как всегда выпячивая губы, заявил мне, тоже поддатому: — Пьесу твою, Костя, ставить не стану! — На тебе свет клином не сошелся, — ответил я с деланным смешком, впервые перейдя с ним на «ты». А утром все-таки пришел к нему: «Давай чайком опохмелимся». На самом же дегсе выведать решил: может, не всерьез брякнул вчера Афоня, может, выпендривал­ ся слегка?.. Мирно сидим, «опохмеляемся». Гладким бугром вздымается над семейными трусами розовое пузо Афони, блики от граненого стакана бродят по безволосой груди, толстые выпяченные губы, из-за которых он похож на обиженного и рассер­ женного ребенка, слегка растянуты теперь вполне добродушной улыбкой. И, тихо­ мирно растягивая слова, говорит он: — Ну и дерьмо же ты написал, Костя. — А ты уверен? — спрашиваю, изо всех сил стараясь сохранить самооблада­ ние, и с демонстративно громким пришвыркиванием втягиваю в оскверненное ал­ коголем нутро крепкий душистый чай. — Да уж поверь, — голос его стал еще задушевнее. — Я на этом деле не одну собаку съел!— так убедительно это прозвучало, что мне даже представилось, как он терзает беспощадно бедное животное, «другом человека» именуемое. — Эту пьесу твою хрен кто ставить возьмет, попомни мое слово. О любви пишешь, а любви-то у тебя и нет— схема голимая. Не пахнет любовью! Афоня и впрямь повел широкими ноздрями, будто изо всех сил стараясь уло­ вить запах, которого нет. — Ну, бегают у тебя там неандертальцы, любви еще не знающие, с космическими пришельцами сталкиваются, которым любовь уже до лампочки, атавизмом считается. Потом вдруг Он и Она — с разных сторон — любовью воспылали... Ну а «третий лишний», землянин несчастный, через ревность тоже к любви пришел... Говорю же: схема голимая! Накручено, наворочено, а к чему? Зачем, главное?.. Из земли, из крови, из души и плоти любовь должна расти, а у тебя...— он махнул рукой, не находя слов. «Из земли, из крови...» Красиво выражаться и я умею. Много нас, умеющих красиво рассуждать. Схлестнулся бы я сейчас с тобой, а толку? Ведь по большому счету ты прав: все это схема, схема. Бездарная придумка! Я пью чай, мне тошно, но улыбаюсь через силу. Гляжу на розовую пупырку Афониного пупа. Такой пупок у детей обычно, на выкате. А Афоня и есть пятидеся­ тилетний ребенок, капризное чадо с седой щетиной на крупной бритой голове. Гля­ жу на этот пуп, и видится он мне розовой кнопкой— вот и хочется с силой вдавить ее. Кажется, тогда «программа» Афони переключится. Толстяку-режиссеру показалось, видать, что я, того и гляди, плесну горячим чаем в его пузо. В глазах обозначилась тревога, подсиропить решил: 12