Сибирские огни, 2005, № 1

Как хорошо получается, — глумится она. — Вот... вот... Я представляю, как она кривляется, скачет, декламирует. «Какой там хорошо получается, — пришла мне странная мысль, — голос дро­ жит, слезы в глазах стоят, связки за эти два с лишним года охрипли, забыла, как рот открывать, челюсть зажата». «На кой мне хрен Ваш город золотой, На кой мне хрен петь складно? Я сам хромой, и все мои дела. Забыть бы все — и ладно!» Я взяла дорожную сумку, дошла до двери. Она бежала, тряся жиром, за мной. Я вернулась обратно в комнату. Она: — Не удалось на этот раз?— мерзко так, ехидно. Я оставила тяжелую сумку, взяла в руки маленький сувенир, с которым никог­ да не расстаюсь, и выбежала из подъезда с мокрой головой, в колготках из-под борща. Я долго бежала. ДЕНИС Мы с матерью возвращались домой по Советской— ходили смотреть мое ухо к Ирине, знакомому лору. Был вечер. Поздно, по детским меркам, около десяти-один- надцати. Мать была веселая, окрыленная какая-то, улыбалась. Говорит неожиданно: — Темно уже... домой идти. Пойдем к Денису, переночуем. Он как раз здесь живет, в полквартала... Я удивляюсь ее предложению переночевать у Дениса. Они познакомились давно. Мать вела курсы английского в библиотеке. Какие-то копеечные, для полунищих и студентов. Он пришел на эти курсы. Обратил на нее внимание. По вечерам, за ужином, она всегда рассказывала про своих учеников. А тут получалось странно: она то говорила, какой Денис у нее талантливый и способный, то ругала его дураком и бездарем. Однажды мы поссорились с ней, она выгнала меня из комнаты и печатала на своей черной машинке с латинским шрифтом. Машинка была больше стола. Несколько часов я сидела затаившись в другой комнате. Потом постучалась, вошла к ней. Мать, видно, не слышала— сидела спиной к двери. В руках у нее кусочки ватма­ на, на которых тушью изящно и романтично нарисованы балерина (силуэтом, чер­ ным ровным пятном) и цветок, похожий на розу. Мило, только вымученно. Я стояла и смотрела: черная машинка, черные длинные волосы матери. Поду­ мала: это она нарисовала, она всегда была забитой аккуратисткой, в детстве тушью срисовывала с книжки профиль Пушкина. Я подошла, говорю: — Мам, мне стыдно, мы с тобой поссорились, а ты за это время такие красивые картинки нарисовала! А она говорит, тихо так: — Это Денис нарисовал, — говорит, не поворачиваясь. Я беру листы посмотреть. Мне Денис не нравился. Он понимал это. Длинный, худой, лицо наглое, некра­ сивое. Забитый тоже. Потом, Денис был умный. А я маленькая, глупая. Я приходила на занятия со своей игрушкой - нежно-розовой мишкои Соней, которая с заспанными глазами обнимала подушку. Сидела в коридоре, а летом на скамейке возле библиотеки. Мне было семь лет. Дома меня не с кем было оставить, мать брала с собой. 1 3 7