Сибирские огни, 2005, № 1

ТАТЬЯНА БУКОВА ‘J Ш» МАМА Я стала стучаться в подъездную дверь. Стучалась минут пятнадцать. Холодно. Она не видела меня под козырьком подъезда, заорала, высунувшись из окна: — Кто там дверь б ... выламывает? Щас милицию, «омон» вызову. Ну, любит человек милицию вызывать, сцены, скандалы любит, бить, унижать, издеваться, перед людьми позорить. Я выхожу из-под козырька. Она видит меня и закрывает форточку. По двору, по направлению к подъезду, идет молодая соседка. Она говорит: — Дежурите? Я стою, прислонившись к стенке, читаю книжку, мерзну. Говорю: — Да. Она дергает дверь, думает: открыто. Закрыто. — Дверь закрыта, вот и дежурю, — говорю я. Она открывает, и мы входим в подъезд. Я стучусь в квартиру. Открывает бабка. Мать с порога кидается на меня: — Ты сказала им, подлая, что это ты на меня милицию вызывала? Господи, да откуда она это взяла? Новый виток сумасшествия. —Ты мне такую подлянку устроила, проститутка... Я прохожу на кухню, прямо в уличной одежде, стараюсь съесть что-то быстро— с утра не ела, уже пять. Мать бежит за мной. — Ты им сказала, что это ты на меня милицию, а с этим милиционером я отдель­ но работу проведу, я его долго-долго буду учить останавливать зло! Я, чуть не плача от боли, от несправедливости и вообще от такой вот жизни: — Зло — это ты! Мне действительно в детстве хотелось перекрестить ее, чтобы она зашипела и исчезла, как бесы в мультиках. И это человек, который ходил в церковь каждый день. Да, она — это зло. В безумии. На столе стояла открытая бутылка колы, я собралась налить в стакан, запить хлеб, который держала в руке. Мать подошла ко мне вплотную и с улыбкой садистки стала выплескивать из литровой бутылки на меня, в лицо, за шиворот, на голову. Сначала я стояла и не могла пошевелиться — ступор от горя, от пережитого стресса. Попыталась закрыться полотенцем. Она вырвала его у меня и ударила им, мокрым, по лицу. Мне нечем было больше защититься. Да я бы и не стала— помню, как утром по мне ездило кресло. Она, как разъяренная зверюга, глаза белые, ничего не видят, убьет — не заметит, не раскается. На плитке грелся борщ. Мать окатила меня из этой кастрюли. На нее тоже попа­ ло. Слава Богу, плитка плохо работает, он был не горячий, теплый. Кастрюлей по голове — больно. Она швырнула со всей силы об пол чужой плеер, так что он разлетелся на мел­ кие кусочки, и чужая кассета с песнями БГ тоже раскололась. Я побежала в ванную, сполоснула голову. Отряхнула кофту, юбку. Колготки тоже были мокрые. Стала собирать вещи в сумку. Она заорала: — Витаминчики с собой не забыла захватить, сука?.. И начала орать, материться с новой силой. Я не могла это слушать, мне нечем теперь было заткнуть уши, и я стала петь. Песню с той, теперь сломанной, кассеты, которую мне вчера дали послушать. «Меня зовут... Последний поворот... Меня вы знаете сами По вкусу водки, и сырой земли, И хлеба со слезами». С детства хорошо знаю, что такое хлеб со слезами, ведь ссоры всегда за обедом, это единственное время, когда я слушаю ее бред и не убегаю. Она говорит, орет, вернее: — Я тебя петь выучила, возможность тебе дала! (Я на бесплатный хор ходила, только месяц по разу в неделю за деньги 1 3 6 занималась.)