Сибирские огни, 2005, № 1

ТАТЬЯНА БУКОВА МАМА Сразу после того случая, вечером, я лежала дома (в однокомнатной квартире студента— любовника матери, где мы жили) и думала: «Главное не сойти с ума!» А у меня земля из-под ног уходила, виски стучали. Я повторяла себе то, во что не верил никто, но я знала точно и должна была держаться. Долго эта прекрасная учительница и моя мать поминали мне этот случай! — Когда он выйдет из больницы, не подходи даже близко к нему, — шипела его мать, вцепившись в меня. Ее потом оттаскивали. А мне так хотелось подойти и спросить у всех: — За что вы меня? Мне хочется задать этот вопрос всем, кто мучил меня, в первую очередь моей матери, которая, вместо того чтобы защищать своего ребенка, ни в чем не виновато­ го, била и обвиняла меня, а избалованное дитя «нового русского» защищала, выстав­ ляла как мученика. А у него были сплошные двойки, ему бы только бегать... * * * Я сижу возле окна. Двое милиционеров, стоя рядом, говорят полушепотом: — Так на кого писать заявление и от кого? А? — Да на кого?.. — тот, кто сидит за столом, говорит: — Раз никто ничё не пишет, то я вас не задерживаю. Мать еще долго причитала, клялась, что я ее бью и оскорбляю. Когда выходила, закричала мне: «И запомни...» Я не слушала. Стараюсь не запоминать ее бред. Не * * А в прошлый раз, почти год назад, было не лучше. И ничего не забылось. Я открываю дневник за 12 апреля 2003 года, четверг. 11:30утра. Пришла с работы мать, устроила показушную сцену, вызвала «Ох­ рану». 12:00. Приехала машина, в ней два мужика с ружьями. Не знаю почему, но я заметила, что ружья разноцветные — серые с черным и коричневые вместе, не как в кино. 12:15. Нас привезли в отделение милиции возле вокзала. Она давала свои пока­ зания. Я сидела сначала снаружи, но скоро меня привели и посадили там, где я все слышала. Ее расспрашивал лысый высокий мужик со зверским лицом, а потом — жен­ щина по делам несовершеннолетних. 13:30. Стали допрашивать меня. Та самая женщина. Она не психолог. Совер­ шенно серьезно сказала: «Как в Анне Карениной Достоевского». Через некоторое время выпустили. Когда закончился ее допрос, она встала и пошла ко мне с довольной, умиротво­ ренной, сумасшедшей улыбкой. Мать любит устраивать спектакли на публику, каждый раз перед соседями вы­ бегает со слезами, соплями и матерками, не одетая на площадку. У нее глаза смотрели в разные стороны, мне показалось, что там нет зрачков, они были закатаны наверх, только белое. Это не глаза, а взгляд пустоты из-под век, неосмысленный, как у наркоманов или сильно пьяных, и одуревшая, бессознатель­ ная улыбка, показывающая гнилые зубы. Со мной обращались в участке как с преступницей. Толстый, неприятный, рявкнул, что «мое место здесь», когда я хотела спросить, не могу ли посидеть в коридоре — там не слышно ее лживых причитаний. Другой, поприятнее, шутил с задержанными женщинами — продавщицами беляшей на вокзале, возле которых я сидела. Они хоть отвлекали меня от страшных мыслей, но, конечно, не заглушали театральные вопли, не застили ее ломания рук и слезы. 134