Сибирские огни, 2005, № 1

У нас в подъезде жила старуха, которая из окна кидалась большими костями из супа, горячими, с овощами, в головы людей. Про нее говорили, что она ненормаль­ ная. Но та кидала на улицу, в чужих. По отношению к ней приняли меры. А дома, в семье, бить табуреткой этой несчастной, креслом придавливать ноги— это можно, это нормально? И разве кому-то докажешь? Кто поверит тебе, безработ­ ной, с девятью классами и одними тройками в аттестате? И, к тому же, не посту­ пившей. Ей поверят красный диплом пединститута, «алмазный преподаватель» «Ино- текста». У нее была мать относительно нормальная, кормила ее до сорока лет, мы и сейчас у нашей бабки на квартире живем. А мне не успело 18 исполниться, меня уже гонят из квартиры «по закону, по закону». Хоть я там и прописана. А по человеческому закону я ни одной матери не встречала, которая бы имела деньги и не дала ребенку возможность хотя бы поступить, а потом уже: «Сама живи, как хочешь». Не таскали бы меня в начальной школе за волосы по полу, я бы, может, и мате­ матику поняла, и школу бы отличницей закончила. У меня ведь поначалу пятерки- четверки были. Сижу как-то в школе, в третьем или во втором, только что тетрадки раздали, а у меня в обеих — и по литературе, и по русскому — все пятерки. «Молодец!» — в тетрадках. Я соседке по парте шепчу тихонечко: «Смотри...» — счастлива, что мате­ ри принесу пятерки. А меня учительница недолюбливала, мать ей на меня наговаривала разное. — Букова! — орет. — Иди, стой в углу у доски! А я реву, тихо стою с этими тетрадками в руках, так что все оценки и строчки расплылись. Мать заходит в класс, я ей на шею кидаюсь. Она отталкивает меня. (Она препода­ вала в той же школе, могла на урок в класс зайти): —Что, двоек нахватала, ревешь?.. Через пару недель опять история, уже настоящая драма. В коридоре второго этажа школы были подвешены детские лесенки и качели. На одной я часто сидела на переменах, скамеек не было. Там удобно читать— сзади окна. Мимо пробегал мальчик из нашего класса. Он все время бегал по школе — маленький и юркий, как на пружинах, не мог усидеть на месте. Я видела, как он проносился мимо, что-то нам сказал — на лазелках было еще несколько человек. Я читала дальше. Потом, услышав звонок, встала с качели и пошла к кабинету. На подходе к нему на меня налетела мать мальчика и кричала, что я ударила его качелей в бровь, его увезли на «скорой». Она трясла меня, а я ничего не понимала, говорю: это не я, не я, да вы что! От боли и несправедливого обвинения я заплакала. Потом подошла «уже знавшая все» моя мать, больно ударила меня по лицу, тоже назвала убийцей. Потом в кабинете та самая учительница начальной школы клеймила меня перед всем классом вместо урока. Какая подлость, ведь она знала, что я полненькая и спокой­ ная, как слон, на качеле не качалась, читала и по школе не бегала. Но она сталинской закалки учительница. Бей лежачего, пока не поднялся, чтобы не поднялся... Я плакала, вся тетрадь, исписанная гелевой ручкой, превратилась в синее болото. Встаю с места и громко говорю, утерев слезы: — Я этого не делала. Он так бегал, что, может, сам упал. — Плакать нужно было раньше! Молись, чтобы глаз был цел! Через несколько лет, когда я уже ушла из этой школы, мне сказали, что тот маль­ чик признался, что это не я, он сам где-то ударился, когда бежал. Это неудивительно, он всегда бегал. А сказал на меня, потому что думал, что его не накажут, и меня не сильно — я ведь дочка учительницы. И все знают, что каждую перемену сижу на этой качеле. Никто даже не извинился! И моя мать, в том числе, за всю эту боль. А фотография той учительницы висит в центре города на Доске почета. ТАТЬЯНА БУКОВА хЖм МАМА