Сибирские огни, 2005, № 1

ТАТЬЯНА БУКОВА МАМА — Кинула. — Вы поосторожнее, я же сказал, с обвинениями! Какие-то телесные поврежде­ ния нанесла, задела вас табуреткой? — Нет. — Значит, не кидала, — он зачеркивает лист с ее заявлением. Сказал бы мужик: «Вам штраф за ложный вызов, и не врите больше». А он просто скомкал лист бумаги. Тот милиционер, что стоял возле меня, спросил, била ли я мать. Абсурд какой-то! Я отвечаю, что пальцем не тронула. — Она меня бьет,— говорю.— И обзывает, и унижает каждый день, что я, в чем сплю, в том на улицу хожу, — показываю на свой свитер. —Я в нем не сплю, а только дома хожу иногда, потому что холодно. У меня же их не шкаф свитеров, а один. Гово­ рит, что я и дерьмо, и проститутка, и поломойка... Матерится так, что я от своих свер­ стников, которые на скамейке возле дома сидят, таких слов в жизни не слышала. Он молчит, смотрит мне в глаза. Я спрашиваю: — Вы дома материтесь? — Матерюсь. — И при детях? Их-то не материте последними словами? — Нет, никогда, конечно. Он сказал это как-то грустно. Мне хотелось уловить, что хоть он из всего отделе­ ния мне поверил. Все остальные пляшут вокруг матери. Мать кричит: — Она обзывает, унижает меня с утра до ночи! — Я вообще с тобой стараюсь не разговаривать. — Она называет меня проституткой. Может себе позволить сказать матери: «Тебе мужика надо». — Это ты меня так называла. И это твои слова. Как тебе врать-то не стыдно всем в глаза? — я отворачиваюсь к окну. — Как еще она вас называет? — Точно не помню. Хочу сказать: «Подождите, она еще не придумала». Но она говорит: — Убийцей! Убийцей называла... Больше— никак. Если бы мне дали слово, я бы рассказала, почему. Но они только ее слушали, верили только ей. * * * Я бы никогда не ударила свою мать. Меня в детстве били часто, я знаю, что такое просыпаться в синяках, и я не могу никого ударить. Она, мать, позволяла себе с детства бить меня, пинать в живот ботинками, с пеной у рта таскала за волосы по полу, царапала длинными ногтями лицо и руки. Я бежала в большую комнату, пряталась под диван, много часов лежала там, меня даже прозвали за это «крокодилом». Ножки дивана стояли под столом, за перекладиной, и его непросто было отодви­ нуть. Я откатывалась к стене и лежала там. Сколько слез пролила, касаясь холодного темно-коричневого пола в пыли и грязи. Я слушала из-под дивана телевизор и пред­ ставляла себе, что там показывают, пока мать билась в истерике, до которой сама себя доводила. Она с собой может разговаривать часами, а потом начать швырять вещи, кастрюли, одежду на пол. Однажды мы с подружкой (мне было лет восемь) гуляли во дворе, и там мальчик разговаривал сам с собой, ну, просто, как дети одинокие играют. А моя подружка подошла к нему и говорит: — Сами с собой говорят только сумасшедшие. И мне стало всех жаль— сумасшедших. 132