Сибирские огни, 2005, № 1

ТАТЬЯНА БУКОВА ДОШ МАМА Наконец куртки с ценником «450». От ветра полы отворачиваются, и видно, что это всего лишь тонкая ветровка. — Ты такая же, как твой придурок-отец, ублюдок поганый. — Отец меня никогда матерком не обзывал. И не бил, — говорит доведенная до отчаяния девушка. — Не бил, потому что знает, что у него рука тяжелая... Ах ты, сука! Вот и иди к нему, попроси хоть раз куртку купить! Все! Отойди от меня, сатана! Не подходи ко мне! Не ходи за мной! Сейчас «ОМОН» на тебя, убийцу, вызову! — Мамочка, мамочка, перестань! Прости! Серое небо и темно-синие тени на грязном асфальте. Кто-то проходит мимо с включенным радиоприемником: «Я-я яблоки ела, я-я просто сгорела, я-я просто сгорела мысленно... Я-я про­ сто скучала, я-я ждать обещала, я-я так хотела выстоять. Внутри стаканов вино. В бокалах красное дно...» Из киоска с контрафактными кассетами доносится: «Дай мне, Боже, чуть побольше счастья и любви...» И все это перекрывают блатные песни из кафе: «Художница ты моя, пейзажисточка...» Мать, как безумная, срывается с места, убегает от дочери. Марина бежит за ней, догоняет, осторожно притрагивается к рукаву пальто. — Все, что хочешь, сделаю, пожалуйста, перестань! Прости меня! — Сейчас такой скандал подниму, весь народ соберется! Ублюдок поганый! Уйди от меня! Сейчас при всех бить буду, изобью до полусмерти, — по лицу матери видно, что она говорит серьезно. Внезапно она поворачивается и снова убегает. Марина бежит за ней сквозь равнодушную неразмыкающуюся толпу, уворачиваясь от тележек с «кофе-чаем- беляшами», то и дело спотыкаясь и вытирая на ходу слезы. Она видит барахолку сверху как лабиринт, кишащий людьми. Но вот что-то ме­ няется. Люди тянут вверх руки, черепа, раздавленные кости— как на картинах Брей­ геля или Босха, дым от шашлыков, гарь, топот ног, крики. Неожиданно начинает видеть себя и окружающих со стороны. В запутанном лабиринте барахолки она бежит за матерью сквозь плотную толпу бесцельно сную­ щих туда-сюда людей. Как желтый, только что родившийся утенок из мультфильма, который первый увиденный им движущийся предмет принимает за мать. У витрины с дешевыми свадебными платьями она снова хватает мать за руку. — Успокойся, перестань, прости, холодно уже, осень кончается, как же я буду- то, мне куртка нужна... Марина снова видит себя со стороны— в толстовке, в летней юбке, в босонож­ ках, с носками поверх колготок. — На ноги тоже что-нибудь надо, — показывает ноги. Мать останавливается: — Давай, давай, на колени передо мной, и окурки на асфальте лижи! Никогда, никогда не прощу тебя! Марина переводит взгляд от свадебных платьев на асфальт: черная грязь, окур­ ки, разбитые бутылки, жирные пятна, пролитое пиво. — За что? — За то, что ты такая же, как твой ублюдок-отец! Марине, когда мать театральным жестом показывает ей на асфальт, представля­ ется, что та— Понтий Пилат, Юлий Цезарь или император Нерон на крыше, смотря­ щий, как горит Рим, в пурпурном плаще и в бронзовом венке на голове. Мать снова бежит, и она торопится за ней. Они перебегают через дорогу сквозь застрявший в пробке поток машин, и на противоположной стороне улицы Марина окончательно теряет мать из виду. Шатаясь от слабости, она спускается в переход к метро. «Слава Богу, жетон дала!» В переходе жарко, толкотня, и некуда бежать. С тупыми лицами ходят покупате­ ли, утомленные слишком большим количеством денег. Женщины и девушки прикла­ дывают к себе перед зеркалами, кривляются, покупают безвкусные тряпки. Переход кажется Марине бесконечным темным лабиринтом.