Сибирская горница, 2001, № 2

возле махонького ручейка. К вечеру все выспа­ лись, отдохнули, готовились в путь. Маркелыч степенно разговаривал с эвенком о житей­ ских проблемах: есть ли зверь в тайге, о том, как лютуют бамовцы-браконьеры, истребля­ ютдичь и рыбу, много ягеля подавили вездехо­ дами, снесли бульдозерами, куда будут коче­ вать осенью эвенки за соболем... В разговоре они нашли общих знакомых на пространст­ вах от Благовещенска до Магадана и Якутска. Интересно все это было слышать Недвигиной. Она впервые столкнулась с таежниками, вни­ мательно смотрела на них и жадно слушала, впервые за все эти дни после трагедии у раско­ па на ее губах появилась легкая улыбка. Марке­ лыч заметил это и радостно забалагурил: — Оттаяла, девка! Слава Богу! Дён через пять дойдем к озерам, и нас сам черт не сы­ щет, уж там отоспимся вволю... Ры-бы-ы... про-опасть! — Маркелыч вынул карту из сво­ ей полевой сумки, испещренную пометками от химического карандаша, и стал ее внима­ тельно разглядывать, прикидывать расстоя­ ние до озер. — Карарбах, а ну глянь, где мы находимся-то?! Эвенк живо заинтересовался военной картой, цокал от изумления языком, мигом разобрался в хитросплетении рек, ручьев и сопок. Уверенно ткнул пальцем в карту и проговорил: — Однако, тут палатка наса... — Ну-у... я и не сомневался, как по ниточке идем к цели. Эвенки — лучший компас. — Он помолчал, вздохнул, достал свои заветные тет­ ради и стал их листать: — Ага, вот... моя эпопея у Унгерна... Боже мой, что за человек был этот барон! Сбежал втринадцать лет из своего име­ ния на японскую войну, получил там серебря­ ный крест за храбрость... Потом на австрий­ ском фронте лиховал... потом на год исчез на­ прочь... ходили сплетни, что он был личным посланником царицы у Вильгельма. Чушь! Стал генералом, атут кутерьма революции. За­ несло его в Монголию, правил ею, буддизм принял... В войсках дисциплину держал желез­ ной рукой: снасильничал над бабой или украл чё — расстрел... другой раз прикажет расстре­ лять за то, что не грабишь и не насилуешь. Не­ предсказуемый самодур! Влюбился он там в одну молоденькую учителку, русскую беженку. Охранял ее, волосу с головы не давал упасть, а она близко не подпущала, фыркала... Унгерн страха не ведал перед смертью, в бой сам шел и свирепел до ужаса от крови ли, от кровей ли своих рыцарских — неведомо. Самое любо­ пытное, что с японской войны еще он таскал всюду и везде за собой старую няню-алкого- личку, под присмотром коей вырос. Боялся ее как огня. Она его спьяну била, как дитя малое, чем попадя... Сдали его свои же, хотели выку­ питься за него. Повязали и везли на фурманке к красным. А как их увидели и сдрейфили, ум­ чались обратно на конях, оставив Унгерна связанным на повозке. Красный разъезд на­ ехал, и гутарят меж собой: «Кто это там под ту­ лупом лежит на фурманке?!* А он им строго оттуда: «Сволочи! Развяжите и постройтесь. Я — барон Унгерн!* Такого страху нагнал, что привезли, не открывая шубы, к командирам своим. А на суду чё вьггворял? При расстреле?! За такое геройство — солдаты отказались вне­ го стрелять. Какой-то комиссар пристрелил... Боже-е... Как этого человека оценить в исто­ рии? Кто его оценит? Изверг, палач, белый ге­ нерал, наместник Монголии — с одной сторо­ ны; бесстрашный воин, офицер, герой многих кампаний — с другой стороны. Умеющий лю­ бить женщину свято и безответно, боящийся, как дитя малое, своей пьяницы-няни — с тре­ тьей стороны. Кто он, Унгерн? Человек или зверь? Вмоих дневниках масса материала. Без­ дна! Если бы написать все как есть в книге да издать ее в России... Не позволят, захоронят в сейфы о семи печатях, а то и сожгут. А тут... ок- ромя правды, ничего нет. Ни слова лжи! Все видено своими глазами и писано вот этими