Горница, 1996, № 2

П Р О С Е Л К И гнув буквой “л ” старый гвоздь, вложил в рогат­ ку и навел на него систему. Кеша грелся на веточке, вполглаза наблюдал за моими мани­ пуляциями, но адекватно не отреагировал: хо­ дят тут всякие, беспокоят, надоели. .. В детстве я был Вильгельм Тель, Робин Гуд, краснокожий из прерий и не без основания: из рогатки я стрелял хорошо. С первого же залпа фарфоровый стакан на столбе, доложу я вам, раз­ летался вдребезги. Кешу сбило на землю, он, заносчивый, не­ угомонный, лежал на песочке тихо Поднял было голову, но тотчас уронил ее и успокоился навеки Моя рогатка била без промахов. По-прежнему. Я привязал Кешу к длинному шесту, шест прибил к коньку бани, клубу воробьино­ му. Кешу раскачивало в синеве неба, и он, скорбно уронивший голову на грудь, был похож на распятого. Свою акцию, человек интеллигентный, я не одобряю, считаю варварством, но я ли первый убил и распял врага своего? Вспомним Аппиеву дорогу, уставленную устрашения ради крестами с распятыми гладиаторами Спартака. Моя акция была не лучше, но и не хуже. Воробьи исчезли Ни на крыльце, ни возле бани, где стоял шест с распятым Кешей,— ни одного. Если пролетали, то сторо­ ной, забирая выше, выше в небо. Наступила тишина, никто на подворье не орал, не мельтешил Мир, покой и все — ценой жизни лихого задиры Кеши, любившего восточные сла­ дости. Признаться, мне было жаль Кешу. Хороший парень, веселый. Ну, задира, ну, шалопай. А кто из нас не шалопай, кто не солгал хоть однажды любимой? Вечер прошел спокойно, никто ночью не во­ зился за ставнями. Это было непривычно, стран­ но — в доме ни звука. Как в склепе. И только утром, войдя на крыльцо, я все по­ нял. Такое увидеть дано не всякому. На крышах, на поленнице, на заборах — всюду сидели воро­ бьи Серыми плотными кучками, рядками на пряс­ лах и проводах. Я никогда не видел, чтобы их так много собралось в одном месте. Воробьи сидели и молчали. Трое-четверо устроились на шесте ря­ дом с Кешей, раскинувшим крылья. Ни движе­ ния, ни возгласов — скорбное молчание Это же похороны! Сколько же их, Кешиных сородичей! И все его любили?! Воробьи не обратили на меня внимания. Мол­ чали, погруженные в скорбь последних минут. Если бы речи, тихая музыка,— все, как у нас. И задумываешься: кто же у кого учится — они у нас или мы у них? — Они же.. . они все поняли! — у супруги стояли слезы в глазах, она была потрясена. ...На другое утро на садовом столике можно было увидеть кусочки сыра, пшено, хлебные крошки. В консервной баноч­ ке — вода. Шест с распятым Кешей исчез, моя рогатка, грозное оружие детства,— тоже. Мы, как я понял, свер­ нули с тропы войны, спрятали боевые тамагавки. — А как же кофточка? — спросил я супругу. — И окна будут заляпаны. — А тряпка на что? Они же не на­ рочно. Оказывается, не такие уж они и во­ ришки: ну, ягодку-другую надкусят — Они большие чистюли, постоянно умыва­ ются. И правда, воробышек — чистоплотная птич­ ка. Обратите внимание, как старательно, особен­ но дамы, занимаются личной гигиеной: чешут у себя за ушком, купаются в золе, а после дождя — в теплой лужице. Ранней весной воробей, едва появятся прота­ линки, первый открывает купальный сезон. Снег кругом, сугробы, а ему нипочем. И всегда здоров, бодр, весел. Мужичок с ноготок, никогда не покидающий нас ради палестин благословен­ ных. И установился мир на моем подворье, когда сосед соседу все равно что брат родной. Но какой ценой?! Прости меня, Кеша! т 72