Горница, 1996, № 2

П Р О З А Ж И З Н И В тот вечер опять начался снег. К ночи разо­ шелся сильней Я стоял у окна, смотрел, как падают хлопья, черные в свете ночи. Если уйдет завтра катер, навсегда уйдет с ним синее чудо, тельняшка, нездешние глаза Степана, и уж никогда больше не повторится это, смолкнет, и верилось в несчастье, потому что ночь стояла, снег падал и все было как во сне: и катер, и Степан, и казалось, что враз обо­ рвется. Я решил стащить рукоятку, без нее не сдви­ нется катер, не уйдет от нас. Выбежал на крыльцо, задохнулся. Снег пере­ стал. Показалась луна, большая, незнакомая, покатая на один бок. Страшно идти по белому снегу, не верилось в этот снег, пахло от него ранней травой и березой. Катер стоял рядом, под снегом, очень большой и неясный. Я схва­ тил рукоятку и кинулся бежать обратно. Бежал один, но словно бежало нас двое, что-то раздво­ илось во мне, билось в горле, видно, колотилась сердце. И когда я был уже у крыльца, совсем не стало дыхания, рукоятка громко застучала по ступенькам, так громко, что слышала вся дерев­ ня Но заснул я счастливый уже под утро, когда окна открылись, белые, наверно, от снега. Сон был спокойный и тихий, будто плыл по реке, большой и просторной, может, по морю, и на голову мне все хотела сесть чайка, и глаза ее смеялись, и красный клюв открывался, а возле тела шла теплая вода, обмывая с головы до пя­ ток, и щекотало в затылке, может, это чайка трогала своим белым пухом. Разбудили быстрые голоса и шорох. Когда открылись глаза, опять стало больно в горле. Над головой поднялся дядя Степан, рядом мать в длинной шали. Он подо­ шел еще ближе, плотнее, я вскрикнул, но он положил на лоб руку. Я услышал сухие горячие пальцы и горький запах бензина и снега. — По следам нашел... По снежку-то приве­ ли... Я скрутился в комок от страха, от обиды на себя, но пальцы его все время гладили мою кожу. — Ты на память возьми ее. Ну рукоятку-то. У меня другая есть. Да ты не сердись! Я ж так, попрощаться. Я ж против тебя ничего... Ну вот — расквасило. .. Почему-то мать плакала, щеки закрыла ша­ лью. Я тоже тер глаза: в голове было жарко. Потом пошли к берегу, начинало светать, улицы стояли пустые, в домах затопляли печи, и дым был утренний — синий. Степан мне в глаза не смотрел, я ему — тоже. С катера снег стаял, на воде он держался прочно, не сдвинешь. На берегу ходила женщина, очень маленькая, возле большой воды, среди снега. — Ты здесь, Маруся ’ — Долго ли. Все в узелок вошло. За войну- то свое тряпье продала, проела. Поплывем, Сте­ па? — Спешить не будем. Все время наше. На голове у ней новый платок, сама спокой­ ная, совсем молодая. Утро рождалось теплое, с туманом — вернулась весна. Туман задевал во­ лосы, мешал смотреть Марусе. Она гладила по лицу ладонью, как умывалась, волосы вышли из- под платка и навивались на пальцы. Глаза Сте­ пана следили за ней, светились тайной Она ловила их, не отпускала. Подошла к катеру, на миг остановилась, опустив узелок к ногам Под­ няла голову, лоб утомленно сжался , но Степан крикнул: — Включай мотор, Маруся! — Ой ты! — она засмеялась и прыгнула че­ рез борт. Нагнулась к воде и нашла там свое лицо, долго смотрела, может, думала о Степане А я с ним рядом вдыхал запах его одежды и тела, чтобы запомнить Мое плечо подвигалось к его локтю, но вдруг вздрагивало и отступало, боясь прикоснуться. Степан смотрел на Марусю тихими виноватыми глазами и не слышал меня Хотелось заплакать, а может, я и был в слезах — сам не знаю. Степан посмотрел на меня и сильно сжал ладонью мое плечо, но я смолчал, а он опять сделался виноватым — Ну, прощай, мужичок. Поди, свидимся, не умрем... Я схватил его за руку, потом за пиджак, за плечи. Не по-мужски это: стало стыдно. Катер отошел от берега, вырулил на середи­ ну, и тогда возник на берегу Матвей и поднял для прощания руку. Как только узнал он?! Толь­ ко придет беда или радость — от него не скро­ ешь. 15