Горница, 1996, № 2

П Р О З А Ж И З Н И Прошла неделя, войны не случилось. Мат ­ вей всем грозил пальцем, в глазах светилось ожидание. Зато приплыл катер, как ветром при­ несло — не ждали. Его прислали из города на случай большой воды перевозить людей. Начи­ нался сев — пашни-то за рекой. Но люди ноче­ вали и жили в поле, и катер скоро заскучал и собрался обратно. Идти недалеко — с высоких крыш городские дымки видно. Но уйти так про­ сто он не мог. К нему мы привыкли, и расстава­ нье стало б всего больней. Нам едва ли исполнилось по десять лет, и катеру, видно, столько же: на его сухих старых боках еле значилось “Чайка". Катер заводили длинной железной ручкой. Делал это моторист дядя Степан, маленький мужик, молчаливый и черный От его молчанья поднимался такой же черный, суеверный страх. Но мы не знали — добрый дядя Степан или злой: на нас он смотрел редко, не разговаривал, зачем сильному челове­ ку видеть, что происходит в его ногах. Он заводил мотор по утрам. Вначале начи­ нался короткий треск, потом мотор гудел, и этот звук пугал уснувших на берегу гусей. Дядя Сте­ пан закуривал и долго смотрел вдаль, а глаза сощурены, и не узнать, что там лежит . Как хо­ телось утешить его, постоять рядом с ним на корме, но он нас не знал. Потом "Чайка” плыла на тот берег, затем — обратно. Издали она была еще лучше, стремительней, чем вблизи. Катер походил на корабль, река — на море, Степан — на черного пирата, изнывающего от тоски. Ему было скучно жить, видно, его глаза узнали уже весь мир и теперь только вспоминали, но в про­ шлом не видели утешения. На середине реки он расставлял широко короткие ноги, хоть катер и не тревожили волны, не стучал в. борта ветер, вздымал кверху голову и начинал свистеть. Была в свисте то ли удаль, то ли все же тоска, и мы не могли помочь. Отчего-то Степан страдал. И за это страдание, за длинный пугающий свист, за синюю тельняшку под пиджаком, за темные нездешние глаза мы особенно любили его, но этого он тоже не знал. Нас было на берегу человек шесть, не хоте­ лось в школу, в длинный удушливый класс. Хоте­ лось смотреть на “Чайку", на быструю весеннюю воду, слушать протяжный свист, не отрывать от Степана глаз и мучиться его непонятной тос­ кой. Самое счастливое — осязать чудо, ведь не веришь в его повторение, и кажется, жизнь после станет пустой, неуютной, как заколоченный дом, в который не войдут больше голоса и свет. И вот все кончилось. В тот вечер он рано причалил к берегу — еще солнце не спустилось за сосны на другом берегу, заглушил мотор и заговорил с нами. — Завтра поутрянке обратно. . .— Видно, го­ ворил он сам с собой, но мы перестали дышать. — Как обратно? — Как да как, назадь-ту как. . .— И даже не взглянул на нас, увел мимо печальные глаза, положил рукоятку под бачок на корме и пошел спать в сельсовет. Мы двинулись следом. Он ступал осторожно, качаясь, как по убегающей палубе, глядел выше крыши и свистел. Очень зло и разбойно. На штанах желтела заплата, сол­ датские сапоги в иле, правая нога чуть отстава­ ла от левой, и тело наклонялось вперед. Завер ­ нул в магазин, наткнулся на очередь. Молчала очередь, слабо шевелилась — вроде стоит один человек. Возле продавщицы лампа-мигалка, в углах ходит сумрак, лица у всех похожи, без глаз. Подмигнув в темноту, Степан полез прямо к весам: — Дорогу фронтовику! — Баской больно! — крикнула передняя бабенка, и очередь вздрогнула, зашевелилась , и лампа стала дымить. Но он развернулся плечом, сж а л губы, и народ р а с с т у п и л с я Б а б е н к а внезапно раскрыла руки, глаза блеснули: — Лезь, лезь, обниму! Степан совсем озлился и заворочал глазами. — У нас с Маруськой обоих положили, а ты на ногах. Уважай! — тихо сказала продавщица, и Степан придавленно согнулся к прилавку. — Добрых-то прибили, в перву очередь шли. — Кто косточки оставил, кто отсиделся. — Катер засвоил, ишь, купец! — Иш шоки нае, успел уж. Молочко-то зеленой травки любо тело подымет. Попользо­ вался . . .— Под тяжестью злых юрких слов глаза Степановы спускались все ниже, ниже, задро­ жали нехорошо губы, и сил не хватило остать­ 13