Сибирские огни, 2018, № 3

52 ИВАН ВАСИЛЬЕВ ГОРЧАКОВ В ГОРОДАХ подглядывать в разные стороны... Челюсти, хваталы, жвалы... Когти по всему телу, чтобы цеплять добычку, прибыльку...» Никто так и не узнал Горчакова. Или, может быть, он тоже как они?.. Перед самым выходом из администрации, в холле, он заглянул в зеркало и на секунду, на качнувшееся мгновение, ему показалось, что и он как они — функционально искривленный, мутировавший. Щупальца, хваталы, жвалы. Для добычки, для прибыльки. По вечерам к Горчакову приходил Гаврюша, и, чтобы не идти с ним на пьянку, Горчаков отвешивал ему ежедневные сто рублей и пристально смотрел на его крупный дремучий череп. Несмотря на природную затор- моженность, Гаврюша обладал прямо-таки демонической осведомленно- стью о жителях города. Мобильный телефон, палеолитическая «Нокиа», хранился у него в жестком футляре для очков, обложенный нежной по- ролоновой подкладкой. Он доставал его скрытно от всех, для себя одного, осуществляя неопознанный ритуал, и так же ритуально, как жрец с бо- гами, разговаривал по нему обстоятельными, задумчивыми, квантовыми словами, точно соглядатай с многолетним стажем, имеющий перед глаза- ми многотомное дело клиента, в котором он ориентировался с предельной интуицией. 6. Горчаков никак не мог отойти от новой, случившейся вчера пьянки. И хотя уже был полдень, он шел по лугу пешком, а не ехал на велосипеде, который вел одной рукой, и с проверенной уверенностью думал о вчераш- нем: «Все эти тосты и задушевные песни — все это давно, давным-давно, поколения поколений пьянок назад, превратилось в бесчувственный ри- туал. Они пьют и пьют эту судорожную воду и никак не могут напиться, словно какие-то проклятые танталы с жаждой слов, слов и беспамятства». Пыль под колесами велосипеда податливо и нежно проминалась, море созревающего сена с разноцветными венчиками цветов по сторонам дорожки прыскало стайками кузнечиков, будто он, Горчаков, был Жак- Ив Кусто и на своем «Калипсо» рассекал древнюю Адриатику в сопро- вождении дружелюбных афалин. Был яркий полдень, преисполненный зноя и сонного безразличия мира самого к себе; тени облаков перетекали с возвышенностей в низины — так же, как когда-то жизнь индийских царей, принявших буддизм, перетекала в жизнь насекомых; стрекот куз- нечиков и шершавые вибрации стрекоз напоминали какой-то всеобщий шум бытия; и Горчаков, погружаясь в этот шум, незаметно для себя раз- бежался, оседлал велосипед и помчался по знойному лугу, среди которого кузнечики старательно выпрыгивали из травы, уносясь струйками щепок, кувыркаясь, возносясь в небо, резво, стремительно, наперебой, как фа- готовые ноты, подскакивали вверх, шерстили траву и, оглаживая дугу, взлетали дельфинчиками по сторонам от величественной тени велосипеда,