Сибирские огни, 2018, № 3

49 ИВАН ВАСИЛЬЕВ ГОРЧАКОВ В ГОРОДАХ Он подошел к школе — и узнал ее, к местам первых детских про- гулок — и в них была больная копия его воспоминаний, к тысячам других знакомых — они как будто состарились, пока стояли в очереди к вечерней вечности, и теперь, прервав разговор, обернулись на него и не узнали, не расступились, чтобы дать ему прежнее, наследуемое им место. Вы за кем были? Вас тут не стояло! Переулки. Дома. Телевышка. Непросыхающая лужа в дорожной вы- боине, сотворенная сразу неизменной, как мы видим Джоконду, не предпо- лагая, что у нее было детство. В щенячестве он измерял глубину этой лужи сапогом. Вот раздвоенное дерево возле магазина. Электрическая подстан- ция из кирпича, возле которой, возвращаясь из школы, всегда прощались. И тогда с поразительной ясностью в какую-то трещину прозрения, порвавшуюся внутри него, пришел чужой голос и сказал: «Что-де ты, Горчаков, бежишь по кругу? Зачем ищешь новое среди старого?» Неуже- ли его могли так обмануть? Неужели он настолько потерялся, что уже не ориентируется в своей жизни и памяти? Конечно, это был чужой город, мастерски смонтированный из его воспоминаний и ложного дежавю по- среди настоящей чужой обыденности. Воспоминания, которые он считал незыблемыми, чем-то вроде кол- лекции бюстов, расставленных в краеведческом музее в порядке династи- ческого старшинства, оказались театром восковых фигур, оплавленных и наскоро перелепленных варварской рукой. Все еще переезжая между городками, он стал чаще задумываться, где бы окончательно осесть, по- добно тому, как пыль, соблазненная заморским ветром, сначала носится в воздухе, а потом постепенно оседает на свое старое место. Маятниковая цикличность жизни, солнце и луна, рассуждал он, в очередной раз пересекая мост над Волгой, — это как два полюса коро- мысла, на котором несут ведра с молоком, а в молоке увязло время, сби- лось в масляный ком прошлого, и теперь в самый раз остановиться, пока не поздно. Пока масло не скисло, его надо мазать на морщинистую, про- сохшую одиночеством горбушку мужской жизни. Гаврюшу Горчаков воспринимал как проводника в свою окончатель- ную жизнь, проводника к себе домой. Вергилий-Гаврилий, здоровенный, наполовину спившийся дворник, безвозрастный дитя-отщепенец препо- давателей местного вуза, специалистов по Данте, свел его с продавцом дома на окраине — накрененного, похожего на тушу мамонта особняка с обширной верандой и игривым мезонином. Дом постоянно сдавался уже двадцать лет и страдал из-за этого ревматизмом петель и сколиозом лест- ниц. Туша особняка продавалась явно под снос. Ежедневно от него ухо- дила в небытие щепотка трухи, и любой ураган мог положить ему конец. Словом, горчаковские деньги были вложены в айсберг, который плывет по теплому Гольфстриму к неизбежному фиаско. Гаврюша, пока Горчаков только наезжал в город, встречал его на вок- зале и водил к продавцам недвижимости. Своего мнения у него никогда