Сибирские огни, 2018, № 3

48 ИВАН ВАСИЛЬЕВ ГОРЧАКОВ В ГОРОДАХ и благодарно, словно больной, которому сделали укол обезболивающего, затихал вслед за этим. Горчаков лежал навзничь на надувном матрасе без подушки и, как ему казалось, минерализировался в порядочного бездель- ника. Ничто в тишине не сообщало ему, чем бы он мог заняться в жизни. За три года Горчаков сменил семь мест проживания. Ему нравилось срываться, сбегать, бросать якорь посреди недели в нетопленом ночном городе, покупать новое жилье, где еще не выветрился запах духмяной из- нанки чужой жизни, где тени на кухне ложились по памяти, независимо от новой обстановки, где старые вещи еще не успели заметить подмену и поэтому считали его пока своим, добродушно близорукие, ластившиеся под ладонь, бедро, спину. А ему нравилось: чужая походка, которой он уходил с утра; новая незамысловатая работа; аллея, в которой распивали вечерами пиво; холодная майская новизна улицы, которой ему хватит еще на некоторое время. Здесь он становился самим собой, то есть незнаком- цем. Это было повторение детского ощущения первооткрытия, когда он узнавал про себя и про мир нечто чужое, абсолютно новое, не равное ничему предыдущему: ужас перед миром и самим собой. Для его пси- хологии это было самым питательным кормом, какой-то бытийствен- ной похотью , от которой он увеличивался, свободонравно распалялся и обалдевал. Потом вещи замечали подмену — что их используют, заимствуют для чужой жизни, — и начинали мстить, становились неудобными, не- ласковыми, угловатыми. Горчаков ронял вилку, цеплялся за притолоку в прихожей, стукался, протискивался. Терял ночной покой. Ворочался. Не мог уснуть до бледных утренних облаков. Вещи — тупые, мещанские, недоброжелательные — прогоняли его на работу, на выходные, на поезда в новые города, в места такие разреженные, вакуумные, словно его за- сасывало в них — бежать, обживаться и снова бежать. Однажды в марте он уже несколько дней жил в интригующе про- хладной гостинице. Деревянный одноэтажный городок, застывший в полусне поздних советских десятилетий, со следами дореволюционного купеческого прошлого. В центре драмтеатр с коринфскими колоннами. Новодел налоговой — новорусский кирпичный теремок девяностых, при- тершийся к бетонной горадминистрации с узкими окнами на мусорные задворки. На рынке местная разновидность прилавков без навеса — как бы ларьки-кабриолеты. Жители, по которым проходит граница между го- родом и деревней. Все очень совпадает с собирательным представлением об идеальном, «платоновском» Урюпинске. Были те же низкорослые домишки, то же беззастенчивое обраще- ние на «ты», та же тоска, когда хочешь найти в этом навечно знакомом месте радостно узнанное незнакомство, а натыкаешься на ужас дежавю. Но только в этот раз было повторение другого рода: это был его родной город, город детства, нестриженой юности, любовного бескорыстия и без- возмездности, влюбленного бессребреничества.