Сибирские огни, 2018, № 3

46 ИВАН ВАСИЛЬЕВ ГОРЧАКОВ В ГОРОДАХ под уклон к реке, и железный лошак под ним зашатался, но выдюжил и передней шиной пошел жевать песок колеи. Родные, постаревшие, застиранные дождями и засушенные до мор- щин, заполосканные небом до пресного цвета обноски и пеленки — вот так ему виделись переулки и домики детства, развешанные на бельевых веревках памяти. Он вспомнил, как из горьких стручков акации, отплевы- ваясь, вырезал зубами свистульку. Вот здесь его встречал молчаливый са- дист классом старше с красивыми голубыми глазами: поймав после уроков и зажав голову между ног, тот постоянно его избивал. А первоклассник, вырвавшись, все не мог уйти и зачарованно смотрел и смотрел в василь- ковые глаза василиска. Там, на перекрестке, который отсюда не был виден, но нащупывался всей логикой его памяти, стоял давний знакомец, которого он посвящал в свои пятилетние загадки, когда мама вела его за руку из детского сада и они вместе отстаивали положенные две минутки, — а он загадывал: на какой счет тот мигнет зеленым: на «раз» или «два»? Все тот же самый Светофор Светофорыч. И если он заберется переулком выше, а потом втиснется в узкий просевший тротуар, то увидит уходящие в землю окна детсадовской нянечки, с которой они всегда здоровались, когда отец вез его на багажнике велосипеда. Горчаков с разбегу окунулся в реку, слился с ее прохладным телом, на мгновение оглох и ослеп и вынырнул, оставив позади отрывок Вселенной, который никогда не сможет процитировать. На другом берегу испуганно затаились разбуженные кувшинки. По канту трав за перевернутой головой Горчакова сокращался элек- трическим замыканием стрекот кузнечика. Матовая облачность уравнивала положение дня в некоторый час. Было так: посреди трав плыло большое облако; секунды расщеплялись на миллионы соринок, дрожали в кузнечи- ковом треске; плыло крупное облако; Горчаков закрыл глаза, уснул, про- будился, ничего не помнил; память снова, как утром, через слух входила в него — его собственное существование и звуки всего мира: тот же самый треск, и душистый зной, и то же облако — почти там же, не шелохнулось. ...Вечером к Горчакову пришел Гаврюша, подвыпивший, и стал уко- рять его за неприветливое поведение на вчерашней пьянке. В ложбинке под носом у Гаврюши скопился потный конденсат, а на лысом глобусе го- ловы сидел комар, который, подумал Горчаков, может быть, чуть больше реального мозга Гаврюши. Вот он сидит, этот комар, как полновластный, воткнувшийся в голову транзистор, и управляет волей и мыслями этого большого человека. Гаврюша пенял, что, мол, перед тобой вчерась со- брался местный истеблишмент, равноапостольные отцы города, а ты так некультурно себя вел, почти не пил и молчал (хотя, прощаясь, Горчаков вдогонку слышал не трепетные диалоги об искусстве, а взапуски рыгав- шие от перепоя пасти). Горчаков положил Гаврюше в ладонь мятую сотню и сказал прийти завтра.