Сибирские огни, 2018, № 3

30 ВЛАДИМИР КУНИЦЫН ДВЕ ЖЕНЩИНЫ К этому же списку выдающихся событий в моей столичной жизни стоит прибавить и то, что я впервые наблюдал салюты на Ленинских горах (ныне — опять Воробьевых), прямо от пушек, стоявших вблизи смотро- вой площадки. Праздничные пушки грозно рявкали в сторону Лужников, и однажды опаленная картонная полусфера от разорвавшегося над голо- вой шара, похожая на сванскую шапочку, упала с глухим стуком на ас- фальт рядом с моей ногой. И я первый сцапал ее в руки! Другие зеваки, конечно, стали за нее, еще горячую, хвататься завистливыми пальцами, словно это золотой слиток удачи, шмякнувшийся с неба. Да ведь, может, так оно и было? Впрочем, меня занесло. Итак, мама перед отъездом строго наказала навестить в Тамбове Екатерину Акимовну, передать ей подарок («вот сверток!»), а также не- разглашенную денежную сумму в заклеенном почтовом конверте. Закле- енном не по причине недоверия ко мне, легкомысленному первокурснику, а поскольку «так полагается» по приличиям, принятым среди культур- мультурных персон. Я и без маминых напоминаний разыскал бы свою любимую нянечку Екатерину Акимовну! Вот она и была моей личной, как у самого Пушкина, Ариной Родионовной! Потому что с младых лет, пока мама моя, учительни- ца русского и литературы, систематически потчевала знаниями чужих детей, дабы выкормить меня, а затем еще двух моих младших братьев, — Екате- рина Акимовна потчевала меня: сказками того же Пушкина, огромными книжечками с картинками, собственными правдами и выдумками, а также народными преданиями и суевериями, от которых, особенно на ночь, стыла в жилах кровь и перебегали по всему телу сладкие пупырчатые мурашки! Я считал ее своей родной бабушкой настолько крепко, что, когда неожиданно приехала из Сибири в Тамбов папина мама, моя настоящая бабушка Пелагея Ефремовна, в девичестве Попова, а не Куницына, — я не принял ее категорически! Настоящая бабушка Пелагея Ефремовна — высокая, статная, с пря- мым пробором совершенно не седых, как у Екатерины Акимовны, а тем- ных волос, в подвязанном под твердым подбородком платке — полюбила сидеть на кухне и наблюдать за тем, как хлопочут у плиты и стола мама и моя нянечка. Сидела молча, как мне казалось — строго, я даже запом- нил темно-коричневый цвет ее шерстяной кофты, черную длинную, почти до пола, юбку с глубокими по бокам таинственными карманами. Однажды она подозвала меня к себе, долго-долго опускала руку в этот свой бесконечно глубокий карман и наконец извлекла из него жел- тый квадрат чайного печенья. И протянула как бы не даря, а делясь, на что я тут же отбежал за дверь. А потом осторожно выглянул в ще- лочку — что она делает? Не гневится ли? Однако ничего не произошло, и даже ничего не заметила мама, только Екатерина Акимовна, улыбаясь, покачала головой, но по-доброму, как все, что она делала. Я имею в виду «все» — в могучем диапазоне философического смысла.