Сибирские огни, 2018, № 3

31 ВЛАДИМИР КУНИЦЫН ДВЕ ЖЕНЩИНЫ Право, трудно сказать, за что может полюбить маленький маль- чик старую чужую женщину, чтобы еще и благодарно вспоминать ее всю жизнь? Уж больно далеко они отстоят друг от друга во всех измерениях. И тем не менее факт любви налицо. И он даже теснит пресловутое пред- ставление о «зове крови», который я совсем не ощущал в себе, исподтиш- ка наблюдая, как молчит моя родная бабушка, в глубокой задумчивости поправляя на голове платок. Мама, конечно, не помнила тамбовского адреса Екатерины Акимов- ны, как вообще не запоминала деталей, зорко при том контролируя глав- ное движение бытия. И посему сказала: улица Кронштадтская, а адрес подскажут в церкви. Я помнил Кронштадтскую улицу, почти что деревенскую, наверное древнюю. Я даже помнил ее еще без асфальта, в волнистых, перепутан- ных колеях от телег, с золотистыми островками конского навоза, с те- нистыми деревьями вдоль домов, отделяющими тротуары от проезжей части, низкими деревянными домами, заборами, посеревшими от дож- дей воротами, тишиной, зноем. Няня водила меня к себе один-два раза; я знал, что к ней надо спускаться по ступеням в полуподвал: там была ее маленькая, как келья, комната, и рядом, и наверху над ней жили люди, целыми семьями, а сколько — бог знает. Но дебютный день в Тамбове пролетел в стиле миссисипского джа- за! Первым, кого я увидел из окна остановившегося вагона, был друг моего тамбовского детства Вова Масеев. Он стоял, картинно опираясь на новенький мопед, и сулил этот потрясающий факт только одно: нас ждут впереди непредсказуемые приключения! Не стану тратить время на описание попутной встречи с паном Концевичем, которому я жаждал набить рожу целых пять лет — за фашистские его унижения моего дет- ства. Я описал это раньше, в «Страшной мести Концевичу» �* . Продолжу с того момента, как мы сели на Вовин мопед, оставив во- нючку Концевича на углу нашего бывшего дома, и понеслись с ветерком прямо в сосновый Пригородный лес, в пионерский лагерь, где только что закончилась смена, одни дети разъехались, а другие еще не заехали, и весь лагерь был отдан на растерзание пионервожатым, среди лучшей половины которых у Вовы были не просто знакомые девчонки, а, как он выразился еще на привокзальной площади, «роскошные белые лошадки разврата». По прибытии на место я вдруг осознал всю фантазийную пикант- ность происходящего: это был тот самый пионерлагерь, где я провел од- нажды все лето, отбарабанил две смены подряд. Тот самый лагерь, перед которым я побрил наголо голову, а потом тайно натирал ее через день кубиком сливочного масла из столовой в тщетной надежде укрепить кор- ни жиденьких волос. Натирал, пока кто-то наконец не выдержал и не за- орал, привлекая всеобщее внимание: от кого это не пойми чем пахнет?! К тому же это был лагерь, из которого я пытался неудачно сбежать, и еще — именно в этом лагере случилась во вторую смену самая страшная * См. «Сибирские огни», 2017, № 1. — Прим. ред.