Сибирские огни, 2018, № 3

180 снова Л. Аннинский совершенно прав, выделив этот лейтмотив чистоты в про- зе Писемского). Но идеализм Бешме- тева настолько аморфен, что носит ско- рее характер первичного ощущения, как бы первого наивного, доверчивого шага в волны жизни. Очень интересно о повести «Тю- фяк» высказался в 1852 г. А. Григо- рьев: «Тюфяк» — «самое прямое и художественное противодействие бо- лезненному бреду писателей натураль- ной школы; герой романа, то есть сам Тюфяк, с его любовью из-за угла, с его неясными и не уясненными ему самому благородными побуждениями пополам с самыми грубыми наклонностями, с самым диким эгоизмом, этот герой, не- смотря на то, что вам его глубоко, болез- ненно жаль, тем не менее — Немезида всех этих героев замкнутых углов, с их не понятым никем и им самим не понят- ными стремлениями, проводящих “бе- лые ночи” в бреду о каких-то идеальных существах...». Отметим в его характеристике «прямое и художественное противодей- ствие» натуральной школе и попытаем- ся взглянуть на повесть глазами читате- ля XXI в. В повести как бы намеренно обыгрывается «Женитьба» Гоголя (та- кой прямой игры с чужим текстом вы не найдете ни у Тургенева, ни у Гончарова, ни у Толстого, здесь Писемский — пер- вооткрыватель): Павел Бешметев — на самом деле тот же Подколесин, только не выпрыгнувший в окно, а женивший- ся на девице «тонкой материи». В по- вести есть и сваха, и выступающий в роли Кочкарева отец невесты. Причем мотивы поступков, как бы самые праг- матичные, разбиваются, точнее, тонут в аморфности самого главного героя — он проводит время точно так же, как Под- колесин и как потом будет проводить время Обломов: лежа у себя дома и предаваясь неопределенным душевным помыслам и туманным мечтаниям. «Тюфяк» — это доведенный до трагической развязки абсурд жизни, столкнувшийся с идеализмом (который в повести дважды или трижды уста- ми других персонажей назван просто «глупостью»). Нам, читателям, жаль в конце повести бедного Павла Бешмете- ва, а над Подколесиным мы ведь про- сто смеемся. А. Ф. Писемский, с его стремлением довести до конца, то есть как бы до «правды жизни» дорогу, по которой ведет бешметовская «идеали- стичность», неожиданно делает в конце некий постмодернистский ход: наскоро соединив одних персонажей и разобщив других, он отправляет Бешметева в не- бытие не потому, что он пережил траге- дию любви, а случайно . Писатель, который весьма рас- четливо выстраивал отношения с из- дателями, устраивал «нужные читки» своих произведений перед «нужными людьми», — носил в себе этот не под- дающийся рационализации вечный аб- сурд случайной трагедии, который несет в себе и наиболее близкий ему герой — талантливый, но спившийся актер из его рассказа «Комик». Романтическая линия в «Тюфяке» столь же абсурдна: Бахтияров, в кото- ром критики усматривали пародию на Печорина, это случайный Печорин, без всякой идейной основы. Он, как бы генетически (мать — француженка) выводимый из европейского романтиз- ма, на фоне русской провинциальной жизни, с точки зрения Писемского, экзотичен и смешон, а совсем не при- влекателен, но главное — опасен, по- скольку является носителем чуждого здоровому и правильному укладу жиз- ни «романтического» клише.