Сибирские огни, 2018, № 3

179 оттуда же, от страстной любви автора к театру, от недовоплощенного талан- та артистического, который являл себя только в мастерском авторском чтении романов, повестей и пьес друзьям, зна- комым и высокопоставленным лицам (последним — с прямой практической целью). И вся как бы простонарод- ность Писемского, в которой усматри- вали полную естественность, более по- хожа — если оценивать ретроспективно — на удобную роль, созданный образ, потому только производящий такое на- туральное впечатление, что носитель его не играл роль «простого мужика из дворян», а вживался в образ, как вжи- вается в любую роль настоящий талант- ливый актер. Актеры не бывают идеалистами, они жизненные практики, и самые ода- ренные из них, будучи копиистами по сути, преображают копию, создавая из нее образ и выделяя те черты, в которых зрителями будет угадан определенный социальный тип. И Писемского современники отно- сили к «социальным писателям», До- бролюбов увидел в Писемском даже «учителя жизни» и вот что он записал в своем дневнике: «...чтение “Богатого жениха” <...> пробудило и определи- ло для меня спавшую во мне и смутно понимаемую мною мысль о необходи- мости труда и показало все безобразие, пустоту и несчастие Шамиловых. Я от души поблагодарил Писемского. Кто знает, может быть, он помог мне, чтобы я со временем лучше мог поблагодарить его?!» Идеализм Добролюбова виден даже из этого отрывка — ведь необхо- димость труда ради семьи и, так ска- зать, ради куска хлеба для Писемско- го всегда была только тяжелой ношей. «...Я несу многотрудную и серьезную службу; для литературных занятий моих у меня остается одна только ночь, надобно много благоприятных обсто- ятельств, чтобы человек при подобных условиях собрал силы для труда», — пи- сал он в одном из писем из Костромы, где служил чиновником особых поруче- ний. И если Салтыков-Щедрин вскрыл механизм государственной чиновничьей машины и показал, что машина уже не способна более к движению, Писем- ский — как анти-идеалист — не уви- дел выхода ни в перспективе отмены крепостного права, ни в ломке само- го бюрократического механизма. Он, практик, везде натыкаясь на «замкну- тые углы», надеялся, что разомкнуть хоть один из них могут не реформы, не усилия «прогрессивных деятелей», но идущее изнутри самой жизни стремле- ние к улучшению ее, как бы имманентно присущая обществу тенденция к обнов- лению. И оттого-то в итоге Писемский оказался ближе к консерваторам. Но он не был им. Он, повторю, был практи- ком. Причем наделенным колоссальным артистическим талантом, включающим интуитивную неосознанную наблюда- тельность. Конечно, он бы хотел, чтобы обще- ство строилось на высоких нравствен- ных идеалах, но прекрасно понимал, что это нереально, и вот здесь мысль кри- тика Л. Аннинского о фатальной «об- реченности чистоты» — чистоты иде- алистической, обреченности, которую чувствуют герои Писемского, упираясь в свои замкнутые углы, оказывается справедливой. Но справедливой имен- но в отношении героев Алексея Феофи- лактовича, но отнюдь не его самого. Герой «Тюфяка» Павел Бешметев, действительно, может показаться идеа- листом. Но не в философском смысле, а в чисто нравственном: он чист (и здесь