Сибирские огни, 2018, № 3

178 ющее этого «выдающегося реалиста» (определение критика М. Еремина) с... постмодернизмом! (При всей сомни- тельности дляменя термина «постмодер- низм» — «а был ли мальчик?», — некое литературное пространство он все-таки очерчивает.) Потому что ирония Пи- семского в «Тюфяке» равно далека как от мудро-добро-насмешливой улыбки Пушкина, так и от гоголевского смеха сквозь слезы — ирония Писемского отстраненная и, можно сказать, тоталь- ная. Почти за любым описанием, почти за любым персонажем «Тюфяка» у Пи- семского угадывается его собственная ироничная оценка. Он равно усмехает- ся и над идеалистами, и над практика- ми, — он не верит и самой жизни: она скучна ему в свете обыденности, без ре- жиссерского замысла и актерства, пре- ображающих действительность игрой . И это все-таки не тот смех, который ус- матривает в произведениях Писемско- го отличный современный его биограф С. Плеханов, написавший, что «народ- ная смеховая культура нашла в Писем- ском своего яркого выразителя, одного из первых в нашей новейшей словесно- сти», нет, даже при некотором родстве с народной смеховой культурой ирония Писемского другая, это именно та от- страненная ирония, которую мы нахо- дим уже только в литературе XX в. у постмодернистов. А. Ф. Писемский строит повесть «Тюфяк», соблюдая не принцип реа- лизма (хотя произведение и создает мнимый эффект достоверности и прав- доподобия), но принцип условной теат- рализации (тоже черта прозы XX ве- ка!) — писатель как бы перебрасывает мостик от прозы к драме: диалоги у него удивительно хороши, порой в них можно заметить тот элемент сатирического абсурдизма, который, бытовым характером напомнив Гоголя, сразу откликается сходным абсурдом в литературе наших дней. Вот, к примеру, крошечный разговор из того же «Тюфяка»: «— Нет, матушка, это так. — Какое, дура, так! Паша, видна у меня юбка-то? — Я ничего не вижу. —Наклонись, батька, пониже, осмо- три хорошенько; нехорошо... рстрепой- то приедешь. — Я ничего не вижу. — Ну уж и этого-то не умеешь сде- лать порядочно; экий какой! Еще кава- лер!» П. Анненков вспоминал: «Хорошо помню впечатление, произведенное на меня, в глуши провинциального горо- да, — который если и занимался по- литикой и литературой, то единственно сплетнической их историей, — первы- ми рассказами Писемского “Тюфяк” (1850) и “Брак по страсти” (1851) в “Москвитянине”. Какой веселостью, каким обилием комических мотивов они отличались и притом без претензий на какой-либо скороспелый вывод из умо- рительных типов и характеров, этими рассказами выводимых». Диалоги в прозе Писемского на- столько сценичны, что даже не очень опытный читатель заподозрит в авторе не просто любителя театра, но — чело- века театра . Да, Писемский был по своему со- путствующему писательскому (а воз- можно, и главному) дарованию — та- лантливым актером: в любительских спектаклях он так прославился в роли Подколесина, что поклонники утверж- дали: играет молодой самодеятельный актер лучше самого Щепкина! И все эти длинные бесконечные описания театральных репетиций в его прозе —