Сибирские огни, 2018, № 3

171 АНДРЕЙ ПОДИСТОВ, ЛАРИСА ПОДИСТОВА МУЗЫКА И ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ Школа открылась 1 декабря 1991 г., а в начале 1992-го от нее от- казался спонсор, и учителя остались без зарплаты, получая деньги только тогда, когда Бороздину удавалось их у кого-нибудь раздобыть. Помощь, кстати, приходила порой из самых неожиданных источников: из фонда Сороса, от голландского посольства, из фонда Солженицына... Семь лет занятия проходили в здании, которое постепенно ветшало. Все это время школа существовала отдельно от государства и местных департаментов здравоохранения и образования: все о ней знали, но на бумаге ее не суще- ствовало. Впрочем, может, и к лучшему... Страна разваливалась, в разгаре был передел собственности, сквозь обломки рухнувшего социализма на глазах прорастали хищные цветы капитализма. Веяли враждебные вихри, одним словом. А в школе Бо- роздина, несмотря на непредсказуемо меняющийся пейзаж, продолжали работать с детьми, которых, казалось, ничего хорошего в жизни не ждет при любом раскладе. Зачем я этим занимаюсь? — пишет в дневнике преподаватель рисо- вания Владимир Баранов. — Ведь понятно, что многие из наших учени- ков никогда не станут «нормальными» в вульгарном смысле этого слова. Я вижу, как постепенно в искореженном больном существе прояв- ляется, реставрируется образ Божий. Для меня это смысл моей работы. Когда отдаешь себе отчет в том, насколько меняется ученик после не- скольких месяцев пребывания в Школе, задаешься вопросом: работая в столь тесной связи, сливаясь в беседе и совместном творчестве с учени- ком, не меняешься ли и ты сам в той же степени? Все время своего существования школа Бороздина оставалась бес- платной. И остается сейчас. —Неужели совсем с родителей денег не берете? — недоверчиво спра- шиваем мы, когда этот вопрос всплывает в разговоре. — Я не принимаю денег от несчастливого человека, — поясняет Алексей Иванович. —Понятно, что эти люди готовы последнюю рубаш- ку снять и отдать, чтобы их ребенку помогли. Но я не могу брать с них деньги. Ко мне приводят — а часто и приносят — нового ученика, и я думаю: «Что же с тобой делать?» Начинаем работать. И через три года выпускаем его в школу, коррекционную или обычную. Я вам уже рас- сказывал про Казацкую слободу. Там такое же было бескорыстие. Там никто не был несчастливым, каждый жил, зная: если что — все придут на помощь и никто не потребует за это ни рубля. Вот эту абсолютную человеческую сплоченность, участие каждого в каждом я видел все мое детство — и, конечно, в меня это впиталось. За двадцать с лишним лет через школу Бороздина прошли сотни учеников. Семьдесят пять процентов потом отправлялись в разного рода школы: кто в коррекционные, а кто и в обычные. Есть, конечно, и на- столько тяжелые, что дальнейшее обучение для них невозможно. Но и для таких детей занятия в школе Бороздина были плодотворны: они на-