Сибирские огни, 2018, № 3

11 АЛЕКСАНДР ДЕНИСЕНКО ЛЮБИТЬ ПОЛНЫМ ОТВЕТОМ вышел на трассу, а там ведь тогда всего, что душа пожелает, валялось, не то что сейчас. И правда: цоп, бутыль при дороге торчмя стоит. Нюх- нул — солярка. А, думаю, с автолом смешаю — какая-никакая, а смазка. До Омска дотяну, а там у меня родня, она меня хоть чем с ног до головы обмажет… Порядок, значит. Однако чую, километров через пятьсот на- чало меня клонить, а у меня закон: пятьсот прошел — остановись. Хоро- шо, братцы, когда чаек есть, а еще лучше кофе. Как примешь — глаза как у волка, и еще — пятьсот! А можно и чай. Чай — милое дело. Выйдешь, ревматизм разомнешь, покуришь и — за баранку. А если ничего нет, так встану среди дороги и, если уж совсем невмоготу, как закричу со всей силы! Однако, не доезжая Омска, сподобился. Зарюхался по самую ось, мать-перемать. Глядь, на мое счастие, мужик верхами с топором. Кобыла под ним пышная, не в пример нашей Гнедухе лазаретной, а сам сухонький и, что характерно, на Косыгина шибает. Нарубили осинок, подгатили, он кобылу в сторону, а сам — за задний борт. И так минут сорок. Я ему — трояк и полуботинки новые, московские… Вижу, потемнел Косыгин, обиделся, но от борта не отлипает. И что ты думаешь — выползли ведь. Это он свою фуфайку под колесо стравил. Сидит, из носа кровь каплет. Ну, прощай, говорит, и не обижайся. Кобыла-то у меня жеребая, на тре- тьем месяце. А третий месяц у баб — самый трудный. — Так я его знаю, — встревает дядя Паша Жуков, облитерирующий атеросклероз, — у нас в Кружилихе точь-в-точь такой экономический мужик был. И фамилия Косыгин. Ты в каком ездил-то? — Да где-то в шестьдесят пятом. — А, нет…Нашего-то раньше посадили. А уж лошадей любил, мать моя р о дная! Однажды поехали с ним в бригаду, где молодняк зимовал. Корму задали, давай вертаться. Смотрим — стая волчья. Стоят улыба- ются. А мы без винтовок. Давай креститься: свят, свят — ушли. А один остался. Отощал, бока ввалились. А нам и охота подойти, и робостно. Коля сбегал в околок, вырубил жердину, и так — на буксире — на скот- ный двор. Ребята не верят. А председатель нам по двадцать трудодней и овцу. Да на кобеля паек добавили. И что ты думаешь? В ту же ночь они с нами поквитались: сторож был глухонемой да заснул, а они в кошаре уже штук пятьдесят положили. Кобель пробил стекло грудью и — к сторожу. Тот за топор и давай между овцами кружить. На одного петлю накинул. Потом дня три к лошадям не подходил, отмывался. А вскорости и сам заболел. Цыганкой. Кушать стал безразлично. Рассеянно. Ведро на- лей — ведро съест, не налей — неделю не спросит. А красивый мужик был. Георгий. Чем-то на Лукьянова похож. Лошади вокруг него так и стояли. Как бабы. На кладбище пришли, а они тут как тут, ищут его, мордами всех расталкивают… После войны ребята, которые живые остались — а это ж считаные пальцы, — что ж они на них вытворяли! Бывало, наставят ящиков, в ко-