Сибирские огни, 2018, № 3

8 АЛЕКСАНДР ДЕНИСЕНКО ЛЮБИТЬ ПОЛНЫМ ОТВЕТОМ — Ну не дуйсь, Дусь! Я за коровушку это ворье сам бы литовкой порубил. Помню, моя Алена запряжет коровку нашу, Зорьку, в легки саночки да через бор, через переезд везет сыночка нашего с соседскими в сосновскую семилетку за четыре километра. Эх… А ты что, Евдокия, во все сине обрядилась? — Дак в забоке мушкары туча, комарья, а на синий цветочек, слышь- ка, ни одна муха не сядет. Василек всегда чист как слеза. А ну, Алексан, взгляни, не стадо ль гонют? — Колхозное. Наше с переката тянется. Никак вас кличут, баб Дусь. — Да это Катька Алексеева мужика свово ищет. Да здесь он, Ка- тюха, здесь, с утра еще в конопле лежит. Утресь схлестнулся с Пронькой, тот ноне при чекушках: бык евонный у Сысоихи корову с телкой покрыл да у Дуленкиной калитки намедни землю пластал. Бык, значит, вкалыва- ет как каторжный, а Пронька его труды на горло переводит. Седни кричит твоему: «Да ты знаешь, кто я такой? Я офицер госбезопасности! Я здесь всех давно пасу!» А твой как зачал стихи читать, да как закричит с каким- то воем в голосе, а под конец даже заплакал. Катерина с хворостиной кинулась в коноплю: — А ну, вставай, идол! Ты когда свое питье бросишь? Я тебя вместе с буквами твоими в печке сожгу! — Замолчь, доярка, дочь доярки! Я есть русский поэт. Бесценный дар природы. А все русские поэты принимают. Для сообразительности. Пушкин так вообще не просыхал. Казимир Лисовский. И ихние бабы хоть бы что. Одна ты у меня такая. Задвинулась в своей молоканке на об- рате. Срываешь зло на нашем брате. Пойми, что я тебе не враг. Дай на похмелие трояк. — Всем давать — не успеешь вставать. Встречай скотину, Пушкин. Казимир. А я в бригаду, мой кумир. — Надоть всем этим пьяницам на лоб жирный штамп ставить, за- веренный собесом, и с этим штампом не пускать в сельпо. А бабам-алка- шихам дополнительно ставить фингал под глазом и бить вожжами возле райкома партии. — Задушил алкоголизм весь марксизм и ленинизм. — Маркс сам, того… Вроде был марксистом, а писал про капитал. Это как? — Дописались уже. Денег совсем не плотют. За проезд за лодку вздрючили, за электро три шкуры дерут. Эх, жизнь-злодейка, сплошная телогрейка, пойду немного утоплюсь аль чуть-чуть повешусь… Никак и вправду коровки наши идут, Евдокия? Стадо уже поднялось на пригорок и, растекаясь по лугу медленной лавой, пошло к деревне навстречу встречальщикам. Поодаль от всех с хворостиной стояла Модестова тетка Клава, поджидая свою ладную, аккуратную Красулю, на ходу хватавшую луговой донник.