Русские сказки Сибири и Дальнего Востока. Легендарные бытовые - 1993

Сделалась Маша прикашшиком. Торговля у ей пошла хорошо. Неделя прошла, явилась к купцу, тот проверил. Видит: дела хороши — торговать умеет, сделал ее главным прикашшиком. А в том городе, в каком они жили, был царь. И етот царь в ету пору помер. Сыновей никого после себя не оставил. Надо было поетому выбирать нового царя. Собрали совет. На ем дворяне да купечество. Стали советовать, кого выбирать царем. Ну, известно, совет, — одно базланье, толку не добьешься. Одни ладят одного, другие — другого, третьи — опеть нового. Так и не сошлись ни на каком. Не сходится дело. Вконец удумали так: поставить свечу в горнице, а через ее пусть проходят все советчики по одному человеку, и когда будут проходить, то ежли свечка загорится, того и выбрать царем. Ну, поставили свечку, стали проходить. Все прошли уж, а свечка как была, стояла, так и стоит — не спыхиват огаем. Сошшитали всех советчиков, не хватило етого купца, у которого жила Маша. Послали за имя. Подъезжают купец да Маша и пошли через горницу. Только идут — свечка загорелась. Тут советчики стали выбирать етого купца царем. Стали говорить, что шли-то двое — хозяин да прикашшик — которого выбирать? Пусть снова пройдут по одному. Делать нечего — пошли поразно. Купец етот прошел — свеча не загорелась, а как Маша пошла, то свечка опеть спыхнула. Ее и выбрали царем. И стала она царствовать. В одно время зовет она к себе крашелыпика. Сама надела бабью одежу и спрашиват его: — Могишь ты написать мой потрет? — Могу, — говорит крашельшик. Сделал он ей потрет. А она выставила его за ворота у крыльца и поставила на караул солдат. Сама наказала, что кто пойдет мимо погрета и будет долго на него засматриваться, то арестовать такого, посадить в тюрьму, а ей самой доносить об етом. Стоит потрет. Народ ходит, едет туды-суды, потрета не замечают. Вот едет чиновник — левизор-то. Пристановился, глядит и говорит: — А ведь это та женьшина, котору я прошшитал за бандаршу. Да она, она, верно! Тут подбегают солдаты. Спрашивают у его: — Что, тебе знакома ета женьшина? — Нет, — говорит, — я так остановился. — А так, пожалуйте в тюрьму. И посадили. Через немного време едет тот дохтур — и тожа остановился. Его посадили. Едут хрестьяна, смотрят. Э, робята, на потрете-то, гляди-ка-то, походит на ту мертву девку, котору мы увезли вёснусь на поле да назьмом засыпали. Забрали и их. Потом идут хохлы, тоже говорят: — Евот та нас-то омманула да уплавила лодку! Их тожа посадили. Пошли старик Филипп да сын его Микишка. Тятя, гляди, евот та сука, у меня ухобостала поддевку да шапку, да шаровары. Они недолго говорили — солдаты их тоже забрали. Идет раз по улице Ваня. Вразгулку пошел. Он, как тогда стрелил в царевну, потом узнал уже, что она не виновна ни в чем, стал ее искать, да не мог найтить, начал гулять, промотал весь капидал, ходил, как рямужник. Посмотрел на потрет, сразу узнал, что его ее потрет — Маши-царевны. Тут солдаты под­