Русские сказки Сибири и Дальнего Востока. Легендарные бытовые - 1993

того человека древнерусских сатирических произведений: "Повесть о Горе-Зло­ частии", "Азбука о голом и небогатом человеке" и др. [67, с. 53—57]. К самым ранним записям русских сказок о воре Шибарше, извлеченным из государственных бумаг XVIII в., восходят некоторые мотивы и эпизоды сказки "Тать и Борма" (более подробно см. примеч. к № 24). Сопоставима по многим мотивам с текстом XVIII в. и сказка "Палкин-вор" (№ 23). В тексте из сбор­ ника издания 1787 г. [108, № 32] так же, как и в записях из Русского Устья, Панфил едет добывать "коня семиногого, кобеля борзого и сокола златокрыло­ го", избивает посланника, захватывает добычу, занимает место сказочника в покоях у короля. Есть и другие совпадающие мотивы, каких нет, например, в сказке из сборника А.Н. Афанасьева [77, № 315]. Таким образом, в памяти русско-усгьинских сказочников сохранились реминисценции XVIII в., древне­ русские сказочные мотивы. В нашем собрании, представляющем сказочную традицию сибиряков лишь частично, нашли отражение не все характерно сибирские сюжеты и мотивы. В Сибири записан, например, ряд сюжетов о попах и женах, не имеющих параллелей в восточно-славянском материале. К уже отмеченным (см.: [133, с. 24—26, Прил. II] ) добавились новые новеллистические и анекдотические сюже­ ты, а к некоторым сюжетам отыскались типологические параллели не только в восточно-славянском материале. Среди сказок нашего собрания можно от­ метить сюжеты охотничьих анекдотов и небылиц (№ 87—90), которые раскры­ вают как вполне объяснимую сибирскую специфику, так и способы зарождения и складывания художественного (вымышленного) сюжета, — именно поэтому таким сюжетам нет соответствий в СУС, но тем они и интересны. Возможно, сказка Жили в Яркине два брата", сюжет которой уже закрепился в сказочной традиции, сформировалась из охотничьей небылицы ( № 91 ). Исполнителями сказок были в основном крестьяне таежных или притаеж­ ных деревень, для них тайга — родная стихия. Поэтому мотивы тайги, непроходимого леса, охоты, охотничьей избушки постоянно находим в сказках (№ 7, 18, 20). Героиня сказки — "дочь лесника" (№ 7), герой едет работать в тайгу (№ 6): по "расьчистеному чертежу" (намеченной в тайге деляне) "залог драть" — поднимать под пашню таежную целину. У сказочников прибай­ кальских деревень основное занятие — ловля рыбы (№ 70, 71). Для сказок более ранней записи характерны мотивы сурового сибирского быта ("сделать облаву" — № 3), в том числе тюремного (№ 3, 5, 8). В "Сказке про заслонку" (№ 37) сохранилось свидетельство об играх и забавах молодежи на вечерках — игра в "царя": "царь" мог дать любое задание играющим. Эта игра — отголосок древнего обряда (о нем уже говорилось выше в связи с сюжетом 905А*), прекрасно описанного на основе этнографических материалов Д. Фрэзером [141, с. 649]. Большой интерес с точки зрения регионального, сибирского представляет Сказка о паспорте" (№ 34). Она преподносится как быль и в жанровом отношении является сложным образованием — и быличкой, и легендой, и сказкой, как ее определил сам собиратель — молодой человек, воспринявший рассказанное исключительно как сказку, неправду, небыль. Образ центрального персонажа ^объединяет черты колдуна и одновременно святого — " божьего странничка . Такое смешение представлений о чудодейственной силе святых было обычным для средневекового сознания [40, с. 94—95, 108—109 и др.]. К тому же примечательно, что этой чудесной и колдовской силой наделяется