Русские сказки Сибири и Дальнего Востока. Легендарные бытовые - 1993

играет видную сюжетообразующую роль. Но есть анекдотические сказки, целиком или почти целиком построенные на диалоге (№ 47, 51, 53, 64, 68, 70, 80 и др.). Иногда это исходит от исполнителя, владеющего искусством передачи живой разговорной речи, артистическими способностями в разыгрывании диалога — речи двух разных персонажей. Но очень часто в сказке-анекдоте именно это искусство и лежит в основе передачи комического и сатирического содержания сказки, и, таким образом, диалог является доминирующим структу­ рообразующим элементом рассказа, что сближает его с комическими сценками — народной драмой и театром [114, с. 12, 18, 20, 60 и др.]. Особое место среди анекдотических сказок занимают сказки, построенные на пародийном диалогическом песнопении лиц духовного звания (№ 57), — эта традиция имеет глубокие корни в смеховой культуре всей средневековой Европы [19, с. 17—20 и др.; 40, с. 24 и др.]. Подобные сказки и сценки о попах, сатирйческие молитвы, стихи на эту тему, шуточные обряды и песни записаны в Сибири не однажды [104, № 47, 50—52; 133, с. 53, 56, 107—109]. Типологически сходных моментов с явлениями культуры средневековой Европы в сказках нашего собрания можно отметить немало. К примеру, в европейских источниках раннего средневековья обнаруживаются непосредствен­ ные параллели ко второй части юмористического сказочного сюжета 1164 " Злая жена в яме (Бельфагор)", широко распространенного в Сибири (см. примеч. к № 61). В книге "Проблемы средневековой народной культуры" А.Я. Гуревич приводит примеры, чтобы показать, что "далеко не всегда церковные авторы рисуют чертей в мрачных тонах. Средневековый демон не чужд двойственности и...известной привлекательности" [40, с. 292]. Это же можно сказать и о русской сказке (№ 44, 45, 61). Используем для сравнения текст в передаче А.Я. Гуревича: «Раз некой монахине очень захотелось салата, и она съела лист его, позабыв осенить пищу крестным знамением, — и ею тут же завладел черт. Был вызван аббат Еквитий и стал молиться об ее исцелении. Едва аббат появился на огороде, где билась в конвульсиях одержимая, испуганный бесенок начал, "как бы оправдываясь", плакаться: "А что я такого сделал? Что я сделал-то? Сидел я себе на листе салата; она пришла и съела меня". С негодованием аббат приказал ему покинуть несчастную, и тотчас же бес ретировался» [40, с. 292]. Здесь же приведены две подобные истории — с дочерью итальянского герцога и дочерью императора Льва. Бес, вселившийся в дочь императора, «отказывался оставить ее в покое, восклицая: "Не выйду отсюда, если не придет лионский архидиакон. Ни за что не покину сего сосуда, коль он самолично меня не изгонит"» [40, с. 294]. При сравнении текстов записи 1915 г. с берегов Ангары (№ 61) и западно­ европейских6 совершенно очевидно, что в купеческую, графскую и царскую дочерей русской сказки "забрался" черт того же самого сюжета, который был зафиксирован европейскими церковниками на целое тысячелетие раньше, с той лишь разницей, что в Западной Европе в само это чудо верили, были склонны верить, хотя и не все, а в русской сказке, сюжетно дооформившейся, эта вера утрачена — черт "разбился на мелкие кусочки", и зло породило зло: "Где кусочек Считаем правомерным проводить подобные сравнения со ссылками на работу А.Я. Гуревича [40], так как многие сюжеты новеллистических сказок являются "переходными", "бродячими" и часть из них генетически восходит к явлениям средневековой западно-европейской культуры — см. выше сноску 3.