Русские сказки Сибири и Дальнего Востока. Легендарные бытовые - 1993

"полной изоляцией сибирских деревень от большого мира и даже друг от друга... каждая информация была ценной как источник, питающий человеческую лю­ бознательность", отсюда тяга к событийности, к захватывающим историям, фактам, рассказы о которых "завлекли" бы старожила. "Поэтому и сказка, даже фантастическая, в такого рода повествованиях как бы переводится в план житейски авантюрного рассказа, дополняющегося пикантными подробностя­ ми" [149, с. 19]. С этим нельзя не согласиться как с частным "сибирским" фактом, но главное, безусловно, общее движение жанра во времени и обуслов­ ленность его влиянием художественного фольклорного сознания. Новеллис­ тические сказки нашего собрания очень хорошо это подтверждают (см. примеч. к № 1, 15, 19, 26, 27 и др.). Сама новеллистическая сказка как сложная повествовательная структура (одно- или многоэпизодная) "располагает" к наполнению ее сказочной схемы жизненным содержанием. Однако при этом ее занимательность и привлекатель­ ность состоят в том, что в ней сохраняется свобода сказочного вымысла, имеющего здесь совершенно особый характер, — все романтические приклю­ чения и авантюры героев совершаются в пределах земного пространства и времени. Если волшебная сказка относила повествование в "тридесятое царство" и неопределенное прошлое, то сюжет сказки-новеллы составляет цепь хотя и необычных приключений героев, но в узнаваемой слушателями обстановке и в настоящем времени, что делает и рассказчиков, и слушателей соучастниками и активными, сопереживающими наблюдателями перипетий сказочных героев. В некоторых сказках время и место действия имеют локальное приурочение: события совершаются "в городе Красноярском" [85, с. 331], свидетелем может выступать сам сказочник — "Это когда я в Москве был на действительной службе..." [106, с. 209]. Интерес к новеллистическим сказкам определяется также симпатиями рассказчиков и слушателей к простому, человечному, обык­ новенному и "живому" герою, привлекательной героине, их сказочной и вместе с тем такой жизненной судьбе — так сюжет наполнялся жизненными наблю­ дениями и психологическими переживаниями самого рассказчика, его общест­ венными и социальными идеалами, представлениями о прекрасном, этически приемлемом или смешном, безобразном. И чем богаче духовно современный сказочник, чем он наблюдательнее и психологически тоньше, чем он талантливее на слово, чем лучше он владеет мастерством передачи сюжета, тем ближе его сказка к устной новелле или даже к повести, а иногда и к сатире. Пример тому — творчество впервые представляемого здесь талантливого повествователя И.Ф. Рукосуева, эмоционального и экспрессивного Д.С. Асламова, мудрого и ироничного Е.И. Сороковикова-Магая, уникального по своему исполнительско­ му мастерству С.И. Скобелина, пристрастного к авантюрным и детективным мотивам С.Т. Чекашкина, склонной к точной и емкой сатирической детали Е.И. Чичаевой — их творчество проанализировано в примечаниях. Традиционное в классической исследовательской литературе деление ска­ зочников по манере исполнения на эпиков — спокойных повествователей (при рассказывании волшебных и богатырских сказок мастерски владеющих сказоч­ ной образностью) и балагуров-весельчаков [3, с. 37; 25, с.ХХХШ — Ы; 122, с. ЬХ1 — ЬХХУ1] правомерно и для бытовых сказок. В основе этого деления, наметившего полярные позиции, лежит пристрастие сказочников к эпическому или сатирико-юмористическому жанру сказки, но в жизни часто бывает так, что сказочники-эпики являются прекрасными знатоками и исполнителями