Русские сказки Сибири и Дальнего Востока. Волшебные и о животных - 1993

ства. Это стимулировало не только жизненность быличек и бывалыцин, но и оказывало воздействие на сказку, сохраняя архаические версии известных сюже­ тов. Так, в сказке "Про Ивана Ветрова" [64, № 12] на сюжет Три подземных царства (301В) героическая битва за невесту ассоциируется с борьбой со стихией. Противники появляются в виде черных-пречерных туч, с ними борется не сам герой, а поочередно его помощники-богатыри. А герой бьется с тестем — Бессмертным Кошелем, который появляется тоже в виде тучи "черной-пречер- ной, громадной-прегромадной, белого света не видно". "Ерькнул идолу поганую, раздвоилась она, а палицу назад себе бросил, тут уже пурга не срослась и подохла” . В сказке "Подсолнешна Красота" (№ 2) отчетливо проявился мифоло­ гический мотив, в основе которого лежит вера в возможность возрождения человека из его костей: герой, узнав, что братья хотят его убить, просит " косье" не разбрасывать, впоследствии старичок — чудесный помощник героя "склал косточку под косточку и суставчик под суставчик, живой-молодой водой брыз­ нул — кожишка натянулась. Другоредь брыжнул — кров наштупила. Третий брыжнул — на гузно шял". Старик не просто традиционно оживляет героя, а живой-молодой водой возрождает его. На вопрос: "Зачем своим братьям велел сам себя убить?" — герой отвечает: "Так мне захотелось, стобы снова родиться". Отголоски глубокой древности, языческих представлений и более поздних — христианизированных — слышатся в сказке "Сережа купеческий сын" (№ 6 ) ; архаичен эпизод показа отцу "сыновой работы" — сжигание мальчика в по­ леннице в сказке "Колдун и его ученик" (№ 8 ) . В сказке "Иван Вдовин" (№ 5) в эпизоде встречи сестры с братом традиционное сказочное действие ("она сразу булавку воткнула", другой раз: "и сразу ножик воткнула в порог") приобретает несвойственный сказке мифологический о ггенок,' связанный с оберегающей магией: воткнутая булавка или другой острый предмет охраняет от дурного глаза или замысла. Обычно в сказке героя превращают в булавку или в другой острый предмет, чтобы скрыть его от противника. Мифологические рассказы способст­ вовали расширению сказочного репертуара, он пополнялся за счет быличек, имеющих одинаковое или созвучное со сказочным сюжетом ядро, например — 677 . Повитуха попадает к чертям (№ 25). Быличка "Про Вихрь” транс­ формировалась сначала в бывальщину, а затем в сказку, напоминавшую сюжет­ ный тип — 677 Скрипач (гармонист) у чертей (в аду) [65, № 41]. Рассматривая сказки на один и тот же сюжет, можно видеть, сколь разнообразно варьируется традиционная тема и как велико значение формы, в которую облекается содержание. В связи с этим уместно вспомнить мнение иркутской писательницы XIX в., автора сборника " Русские сказки для детей" Е.А. Авдеевой, которая слушала сказки в естественных условиях их бытования: "Мне кажется вообще, что занимательность и прелесть русских сказок зависела больше от искусства рассказчиков, нежели от самого содержания их” [1, с. 135]. Справедливость этих слов доказали сибирские варианты русских волшебных сказок. Сказочники придавали большое значение обрядности, поэтическому слову, высоко ценили поэзию сказки. "В сказке наречие — самое главное", — так выразил отношение самих исполнителей к поэтике повествования в 1915 г. сказочник Приленья И.И. Пермяков. Он с пренебрежением относился к тем рассказчикам, которые "красиво умеют только сбрехать что-нибудь, а наречия-то и не знают" (ГБЛ, ф. 542, ед. хр. 234, л. 195). Под наречием он подразумевал традиционную эпическую обрядность.