Русская эпическая поэзия Сибири и Дальнего Востока - 1991

КД, 27 1 - е м е л о д и к о - с т и х о в о е 63. Суханьша Замантьев. Печатается по списку, присланному С. И. Гуляеву собирател с письмом от 23.02 1986 г.: ГААК, ф. 163, оп. 1, св. 13, ед. хр. 214 6, л. 17об. Ранее текст печатался в трех редакциях: в первой редакции С. И. Гуляева, более близкой к оригиналу, — Малышев, с. 153—154; Пропп — Путилов I, с. 418—419; во второй редакции С. И. Гуляева — Тих. — Мил., № 54; Гул. 1939, № 37; в сводной объединяющей две предыдущие, — Гул. 1952, № 18; Сид., № 18. О некоторых различиях между разными изданиями текста: Малышев, с. 144—146. Записал Д. П. Соколов от старика нищего в Сузунском заводе (Алтай). Текст записан под диктовку. Об обстоятельствах записи см. примеч. к № 21. Своеобразие сузунского текста было замечено давно. Он резко выделяется на фоне довольно единообразных северно-русских вариантов, записанных, если не считать заимствований через книжные источники, почти исключительно в западной части Русского Севера, прежде всего на восточном, Пудожском побережье Онежского озера (см. Малышев. Прил. IV). Когда текст уникален, непременно возникают сомнения в его подлинности. Они возрастают при виде в разных изданиях нескольких редакций вроде бы одной записи. Наши сомнения рассеялись лишь после работы в алтайском архиве. Сузунский текст — действительно эволюционная производная особой, по выражению В. И. Малышева, «воинской» версии былины. В спорах исследователей относительно того, старше или моложе эта версия в сравнении с северно-русскими «социальными» версиями (обзор мне­ ний: Малышев, с. 200 и след.: мнение самого В. И. Малышева: с. 39—40 ) , наша позиция совпадает с суждениями тех ученых, которые считали «воинскую» версию старшей. И дело даже не в том, что реальное сущетвование « воинской» версии в прошлом подтверждают « По­ весть о Сухане» в списках конца XVII и XVIII вв. (их тексты: Малышев, с. 135—139, 217—219) и предание о переяславском богатыре Демьяне Куденевиче по спискам Никоновской летописи второй половины XVI в. (Малышев, с. 38—39). Просто в эволюционном отношении деяние эпического героя, совершаемого им без чьего-либо понуждения, обязательно старше деяния, осуществляемого по вызову или по приказу главы сложившейся эпической иерархии. Поэтому сузунский текст в эволюционном плане — более ранний, чем северно-русские записи. Но он дошел до нас в стяженной форме, многое в нем не досказано, в чем, наверное, можно винить и собира­ теля, механически записывавшего текст и не подталкивавшего исполнителя к детализации. В упоми­ нании Мамая и описании его силы на тексте отразилось влияние соответствующих былин о Мамаевом побоище, бытовавших в восточной части Русского Севера, в связи с чем уместно предположить, что и сам текст был принесен на Алтай оттуда же. В описании Днепра, несущего деревья и оружие, М. К Азадовский (Гул. 1939, с. 179—180) и В. И. Малышев (с. 47) усматривали «сибиризм», отражение впечатлений от сибирских рек. С этим нельзя согласиться. Хотя такое описание действительно уникально в русском эпосе, это его свойство не следует принимать за проблеск локального творчества. Аналогичные описания нередки в эпических песнях южных славян. Особенно часто они встречаются в разных песенных ситуациях сербскохорватского ареала. Так, в песне «Королевич Марко узнает отцовскую саблю» находим: На заре Марица помутилась, Вся в крови, она побагровела, Понесла коней она и шапки, А к полудню — раненых юнаков 17. В тех случаях, когда выходу персонажа на реку не предшествует сражение, южно-славян­ ские певцы отмечали, что река стала мутной и несет деревья и камни, и таким образом подчеркивали 17 Песни южных славян / Вступ. статья, сост. и примеч. Ю. И. Смирнова. — М., 1976. С. 149.