Эвенкийские героические сказания: Храбрый Содани-богатырь. Всесильный богатырь Дэвэлчэн в расшитой-разукрашенной одежде. - 1990. [Т. 1.]

О вере в силу устно-поэтического слова: У чукчей существует поверье, что сказка есть лучшее средство для того, чтоб успокоить бурю. И чукотский сказочник кончает свою сказку так: «Конец. Я убил бурю !. .» (с. 54). О поэтике одухотворения природы (автор говорит, что «во всеймировой литературе не знает более яркого ее выражения» ) — в отрывке из « шаманских видений» оленного шамана Коравии: В речном яру живет обладатель — «хозяин», голос там существует и оттуда говорит. Маленькая серая плиска с синей грудью шаманит, сидя в углу между суком и деревом, и призывает своих духов. Дерево дрожит и плачет под ударами топора, как бубен под колотушкой. . . Все сущее живет, светильник умеет ходить, стены дома имеют свой голос. . . Шкуры, лежащие в мешках, на запас для торговли, разговаривают по ночам. Оленьи рога на могилах покойников ходят обозом вокруг могил, а утром становятся на прежнее место. . . Камни и деревья, реки и озера живут человеческой жизнью. Особенно звери подобны во всем человеку. Люди — такие же звери, звери — такие же люди. Горностай — это статный молодец в одежде из белого меха. Зато, с другой стороны, человеческий шаман вынет из-за пазухи свой амулет, горностаевую шкурку, и вдруг перекинется сам горностаем и скользнет из шатра. . . (с. 59— 60) И о « реальностном» аспекте веры в силу слова: Палеоазиатские заклинания имеют самое реальное, я сказал бы, деловое применение. Путник сокращает при их помощи предстоящую ему дорогу, дровосек старается сделать дерево более податливым топору, даже сказочник, рассказывающий сказку, но внезапно «проглотивший ее конец», по чукотскому выражению, — шепчет про себя заговор, который должен помочь ему. . . (с. 61) Тексты, публикуемые в книгах серии, представят читателю мифические картины того, как «опоясалась небом земля» и «первый прыжок совершил соболь»; увлекут описанием великанских поединков богатырей, защищающих «улусы [селения] солнца»; позволят ощутить древнюю мощь, пластичность, изобразительную красочность слова « прапесни». Несоллненно, заполлнятся чита­ телям и бурятский батор, мчащийся тысячу верст, словно ястреб, слетевший с горы, и едущий под светло-голубым, лучезарным, благодатным небом якутский богатырь, чьи «вытянутые брови напоминают пару сложенных в длину серых горностаев», и хантыйская девушка «в броднях, [украшенных] бисером, подобным ноготкам белки», и «златокаменный Алтай», по которому стелется, словно черный туман, дыхание боевого коня, и движение весел нанайской лодки, словно взмах крыльев чаек. . . Наверное, западут в память образы юкагирской песни — « Ко мне старость пришла. / Как упавшее дерево свалила меня» — или тофаларской, совсем иной по тональности — «Желтая росомаха скучает о своей зеллле, бойкий и русый скучает обо ллне». Фенологической точностью и особенным весенним настроением поразит картина преобразую­ щейся природы в корякской песне: « Ранней весною гагара над речкой пропела. По речке лед уходил. / Прилетела кукушка. Чавычи в реке показались. / Жаворо­ нок пропел. Снега совсем не стало. / Кукушка закуковала. Зеллля зацвела» и многое другое. III Разностадиальное фольклорное богатство во многом сохраняется до сих пор в Сибири и на Дальнем Востоке в его исконных формах живого бытования. Это не тот фольклор, с которым можно познакомиться лишь в письменном виде: по записям столетней давности или по отдельным фрагментам. Известно,