Кузнецов И.В._Русская художественная литература 1840-1890-е годы-2020

МЕТАФИЗИЧЕСКИЙ РЕАЛИЗМ 209 ло: Беликов для горожан олицетворял «родительский принцип», без которого они рисковали сорваться в безнаказанность. А это оз- начает, что личностно горожане незрелы, у них нет самостоятель- ной ответственности. Незрелость личности и футлярная жизнь – две стороны одной медали. Пока люди не готовы отвечать сами за себя, выбирать между добром и злом и совершать поступки, они невольно будут искать себе надсмотрщика. И будет удачей для них, если надсмотрщик не окажется диктатором. Во втором рассказе, «Крыжовник» , сопоставлены два фут- лярных человека – два брата Чимша-Гималайских. Футляр у каждо- го из них свой. Для Николая Ивановича футляром становится замк- нутое самодовольное существование в усадьбе с посадками кры- жовника. Сама по себе его мечта не имеет в себе ничего дурного. Дурно, во-первых, то, что она заслонила от Николая Ивановича весь остальной мир и подчинила себе нравственные правила героя: он ведь женился по расчету, чтобы обзавестись средствами, и жену свою заморил скверным обхождением. Во-вторых, дурно то, что от ее исполнения герой утратил человечность: начал возноситься над мужиками, чваниться, то есть гордиться . Так что брат поделом критикует его самодовольство. Но у брата, Ивана Ивановича, тоже есть футляр, который ни- чем не лучше. Это его изуверская идеология «человека с молоточ- ком»: «Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоми- нал бы стуком, что есть несчастные…» Эта пессимистичная идеология приводит героя к вполне антигуманным выводам: «Меня угнетают тишина и спокойствие <…>. Для меня теперь нет бо- лее тяжелого зрелища, как счастливое семейство, сидящее во- круг стола и пьющее чай» . В конце XIX века такой пафос еще мог звучать относительно безобидно. Но XX столетие точно показало, что «люди с молоточками» склонны от навязчивости переходить к агрессивности. Само же понимание идеологии как «футляра» у Че- хова оказывается версией традиционного недоверия к «теории», свойственного русской литературе.