Кузнецов И.В., Ляляев С.В., Проза Бориса Пастернака. Мир, образ, текст-2020

И. В. КУЗНЕЦОВ, С. В. ЛЯЛЯЕВ 84 мое должен сделать и автор: он должен устраниться и позволить устами повествователя говорить кому-то «постороннему». А раз так, то речь повествователя в первой части – это для автора ост- раненная, «чужая речь». Он принимает ее как условие инобытия по отно- шению к самому себе. И то же самое, по-видимому, происходит с фабулой. Появление четкой и последовательно изложенной фабулы, столь нехарак- терной для Пастернака доныне, есть не что иное как прием остранения. Ав- тор становится в метапозицию по отношению к повествователю и избегает собственного присутствия, тогда как повествователь, последовательно ве- дущий линию изложения действия, оказывается рупором некой третьей инстанции. Савва Игнатьевич приглашает на роль «постороннего» своего старинного приятеля. Пастернак же, мы полагаем, делает «посторонним» определенный голос современной ему литературной традиции. Примечательна резкая стилистическая разница между первой и второй частями. В первой части повествователь строжайшим образом вы- держивал нормативную стилистику. Во второй части он от нее отрывается. Вновь появляются фонетические сшивы текста: «рыхло, колобком, таял месяц» [III, 31]; «рыжик, ржаная коврижка» [III, 31]; «грубые оборки при- давали бабам и юбкам особую рябость» [III, 31]. Появляются характерные периоды с амбивалентной атрибуцией местоимений: «Он стар и одинок, и времена другие. Он пошел прочь, удрученный. Он шел в старых нанковых штанах и думал о том, что на свете нет уже никого, кто бы звал его Сав- вушкой. День был праздничный. Он грелся на рассоренных подсолнушках. Сквозь низкую грудную речь его заплевывали новым» [III, 31]. Кого тут «заплевывают новым» – в контексте только что описанного огорчения ста- рика как минимум неясно. Появляются контекстуальные развернутые сравнения: «Он в течение часа консервировал в слезах, как в спирту, свою молодость» [III, 33]. По-видимому, Пастернак здесь, во второй части, до некоторой сте- пени восстанавливает повествовательную манеру, которая для него всегда была характерна. В первой части, где герой носил отпечаток автобиогра- физма, для автора существенно важно было создать по отношению к нему повествовательную дистанцию. Во второй части, где герой заведомо «дру- гой», дистанция между автором и повествователем сужается, за счет чего и появляются раешные стилистические жесты. Вряд ли такое изменение стилистической дистанции на очень небольшом пространстве текста мо- жет быть оправданным: оно воспринимается как перегрузка, эклектизм. Возможно, по этой причине писатель не включил текст «Писем в Тулу» в состав сборника 1933 года «Воздушные пути».