Кузнецов И.В., Ляляев С.В., Проза Бориса Пастернака. Мир, образ, текст-2020

И. В. КУЗНЕЦОВ, С. В. ЛЯЛЯЕВ 34 ши (которая, впрочем, для Пастернака односубстанциальна с телом и всем, что за его пределами). Краткий отрывок «Я давно наблюдал за тем лицом…» первоначаль- но открывал «Мышь» и имеет тесную тематическую связь с началом этого фрагмента. В названном отрывке непосредственно излагается взгляд на отношение автора и героя, которое в сохраненном тексте «Мыши» пере- дано с гораздо большей долей иносказательности: «Я давно наблюдал за тем лицом, которое через несколько минут пройдет через строки. Но я решился прийти к нему на помощь только тогда, когда он стал махать кому-то неизвестному в мою сторону, когда он, по-видимому, нуждался в ком-то или в чем-то неизвестном ему с моей стороны <…>» [III, 450]. Здесь сам рассказчик отождествляется с «великим знатоком», по- скольку именно за ним посылает потенциальный герой. Точнее – не за ним, а за кем-то «с моей стороны», то есть из действительности, транс- цендентной герою (центру изображаемой действительности, «действи- тельности восприятия» – «лирической реальности», по формулировке письма к Евгению). Эти наблюдения позволяют говорить о синкретической природе персонажей в раннем творчестве Пастернака. Реликвимини / Релинкви- мини – Шестокрылов / Шестикрылов – доктор – Сашка Берг – это все ипо- стаси одной и той же субстанции; более того, эта субстанция единосущна также и с лирическим субъектом, несмотря на то, что последний транс- цендентен перечисленным ипостасям. Мы не станем проводить паралле- ли между пастернаковской концепцией творчества и теологическими или религиозно-философскими построениями, расцвет которых в России имел место в тот же самый период 1 . Отметим другое: персонажи Пастернака, как внутри одного произведения, так и в контексте всего его творчества, особенно раннего, обладают способностью «указывать» друг на друга. То и дело в них проявляются смежные черты, обусловленные их изначаль- ным субстанциальным единством. А значит, можно высказать суждение по часто поднимаемому во- просу о той или иной степени автобиографичности пастернаковского твор- чества. «Я не пишу своей биографии, – замечал Пастернак в “Охранной грамоте”. – Я к ней обращаюсь, когда того требует чужая» [III, 157]. Эти слова относятся не только к «Охранной грамоте», как обычно думают. 1 Хотя Михаил Бахтин, к примеру, считал уместным оперировать в записях последних лет жизни терминами из ряда «natura naturans», «natura creata», имеющими отчетливое теоло- гическое происхождение.