Кузнецов И.В., Ляляев С.В., Проза Бориса Пастернака. Мир, образ, текст-2020

ТРАНСФОРМАЦИИ ТЕКСТУАЛЬНОСТИ: 1940–1950-е годы 169 Реликвимини «в сравнениях» хотел «освобождать от слов» предметы ме- няющейся действительности, которые «переставали походить на себя» [III, 438]. И сравнения, вернее, иносказания всех родов, на самом деле пере- полняли его тексты. В «Людях и положениях» Пастернак имеет дело с дей- ствительностью, пережившей невиданное по своему величию преображе- ние. Ее не нужно расшатывать сравнениями, ей нужно сообщить точные имена, способные различить ее прежнее и теперешнее состояния. Рассмотренная выше промежуточность текста «Людей и положе- ний» касается не только описания и повествования. Мы заметили, что в приведенном фрагменте о толстовских иллюстрациях имеет место выход на первый план логического отношения ( почему , в силу чего ). Это явление в очерке возникает систематически, сообщая как повествовательным, так и описательным фрагментам близость к ментативу. Приведем пример: «Летом во время московских противонемецких беспорядков в числе круп- нейших фирм Эйнема, Ферейна и других громили также Филиппа, контору и жилой особняк. <…> мои книги и рукописи попали в общую кашу и были уничтожены. Потом у меня много пропадало при более мирных обстоятельствах. Я не люблю своего стиля до 1940 года, отрицаю половину Маяковского, не все мне нра- вится у Есенина. Мне чужд общий тогдашний распад форм, оскудение мысли, засо- ренный и неровный слог. Я не тужу об исчезновении работ порочных и несовершен- ных. Но и совсем, с другой точки зрения, меня никогда не огорчали пропажи. Терять в жизни более необходимо, чем приобретать. Зерно не даст всхода, если не умрет. Надо жить не уставая, смотреть вперед и питаться живыми запаса- ми, которые совместно с памятью вырабатывает забвение» [III, 327]. Первый абзац фрагмента является повествовательным. Во втором абзаце повествование соединяется с ментативом и в третьем абзаце им сменяется. Еще пример: «Я очень любил раннюю лирику Маяковского. На фоне тогдашнего паясни- чанья ее серьезность, тяжелая, грозная, жалующаяся, была так необычна. Это была поэзия мастерски вылепленная, горделивая, демоническая и в то же время без- мерно обреченная, гибнущая, почти зовущая на помощь. <…> В отличие от классиков, которым был важен смысл гимнов и молитв, от Пушкина, в «Отцах пустынниках» пересказывавшего Ефрема Сирина, и от Алексея Толстого, перекладывавшего погребальные самогласны Дамаскина стихами, Бло- ку, Маяковскому и Есенину куски церковных распевов и чтений дороги в их бук- вальности, как отрывки живого быта, наряду с улицей, домом и любыми словами разговорной речи» [III, 333–334].