Максимова Н. В. Чужая речь как коммуникативная стратегия - 2005

авторитетностью и неординарностью смысла, с другой стороны — смысловой затемнённостью, необщедоступностью для понимания. Предвосхищение возможности неправильного, с точки зрения автора-толкователя, понимания «чужого» и стремление к исключению такого понимания проявляется в сопровождении данной КС стратегией отрицания, достаточно регулярно воспроизводимой, но занимающей подчинённое место в структуре толкования (Яе / а функционирует, если говорить о структуре матрицы, на локальном уровне, чаще всего создавая рему-контраст)42. Т (св.) ’ при толковании в логическом отношении дублирует Т (ч.), однако именно благодаря истолкованию, переводу на свой язык и происходит развёртывание, прояснение предметного смысла, собственно его формирование. Важно, что в КС-толкование в качестве исходного Т выступает целостная субъектно-предикатная структура, которая и подвергается истолкованию. Это отличает КС-толкование от КС-комментирование - близкой ей, находящейся в том же семантическом квадранте КС (см. выше Схему общей типологии): в КС-комментирование исходный предметный смысл выражает не целостная субъектно-предикатная / тема-рематическая структура, а лишь какой-либо, слабо маркированный (немаркированный), с точки зрения места в структуре Т, компонент - лексический, лексико-грамматический. Коммуникативная формула: N-1 (ч.) означает N-1 (св.) /потому что N-1 (св.). Композиционно «чужое» и «своё» занимают инициальную и финальную позиции, соответственно: Т (ч.) всегда предшествует «своему», два этих компонента (два высказывания) составляют обязательный композиционный минимум толкования. Вариантом этой (ядерной) композиционной формы является последовательная смена на 42 Приведём характерный пример (подчёркнуто нами; в этом примере Т(ч.) - гипотетический: ‘ Читатель может подумать / сказать: место «о соседях» - выпад против мещанства ’): В «Путешествии в Армению» есть место, которое могло бы показаться выпадом против мещанства. Речь идёт о соседях по Замоскворечью... Но это не мещанство с его устойчивым бытом и привычками, а косная мрачная толпа безрадостных людей, которая добровольно и охотно пошла в новое рабство. Здесь он солидарен с Бердяевым, который заметил, что «после первой мировой войны народилось поколение, которое возненавидело свободу и возлюбило авторитет и насилие»*. (Н.Я. Мандельштам)