Сибирский Колизей, 2006, № 2

Я не умею плохо танцевать • Николай Цискаридзе, танцевавший в «Спящей красавице» роль Принца Дезире, на сле ­ дующий день после спектакля ответил на вопросы «Сибирского Колизея». Вы вчера танцевали «Спящую красавицу». Спектакль был такой, как и должен? «Спящая красавица» не шла год, а я «Спящей» не танцевал в уже два года. Спектакль идет очень редко, и поэтому то, что вы вчера видели — это авральный вариант, тем более, что люди были уставшие, сразу с самолета, а с утра прошла генеральная репетиция. Но я всегда говорю: если не сохранять классических спектаклей, то балет не будет суще ­ ствовать. Многие из-за этого считают меня ретроградом и традиционалистом. К сожа ­ лению, классике уделяется слишком мало времени. Я танцую уже пятнадцать лет, много общался и с коллегами и хореографами во всем мире, и все говорят: сложнее задачи, чем танцевать классический балет, сегодня нет. Это кажется очень простым, а на самом деле — невероятно сложно. Русский балет силен именно классической хореографией. Почему нас так ценят в мире? Потому что после классической школы мы можем танцевать любую хореогра ­ фию. Но обратного пути — от современного танца к классической хореографии — не существует. Сегодня пора спросить: а правда ли мы впереди планеты всей в балете? Мы сильны, потому что живы еще советские традиции, которые, в свою очередь, продолжа ­ ли традиции императорского балета. Нашим хореографическим училищам — москов ­ скому и петербургскому — за двести лет. В этих заведениях даже воздух особенный! К сожалению, все это в последнее время рушится. Если в Советском Союзе популяриза ­ ция балета была государственной политикой, то сегодня люди, живущие далеко от цен ­ тра, от балета отрезаны. На основных каналах (кроме «Культуры», которая даже не во всех районах Москвы принимается) не идет абсолютно ничего балетного. Это ката ­ строфа! И это происходит не только в балете. В фигурном катании, например (я просто очень близко сейчас общаюсь с фигуристами) — то же самое. Уехали спортсмены, уеха ­ ли тренеры, и уже некому защищать честь страны. Фигурное катание вам сейчас интереснее балета? Я люблю учиться, но часто оказывается, что не то что учиться — в балете и смотреть не на что. Неинтересно даже наблюдать. Часто я становлюсь заложником своей известно ­ сти _ не могу встать и уйти во время спектакля, потому что это сразу вызовет скандал. А сидеть до конца и терять время, мучаться — не хочу. Вот поэтому часто ухожу в дру ­ гие сферы. С фигурным катанием еще недавно дело обстояло так же, как и с балетом сейчас — уез ­ жали за границу спортсмены, тренеры, честь страны некому было защищать. Я рад тому, что благодаря телевизионному шоу «Танцы на льду», в котором я принимаю уча ­ стие как член жюри, к фигурному катанию вновь привлечено внимание. В балете, к сожалению, такое шоу невозможно, и престиж классического балета надо поднимать другими способами. Знаете, я горжусь тем, что многие заинтересовались балетом, при ­ влеченные моим именем. Например, я танцевал в мюзикле «Ромео и Джульетта» — и в Большой театр пришла публика, до того ничего о балете не знавшая. Ваша известность сегодня гораздо шире славы балетного танцовщика... С самого начала моей балетной карьеры мои педагоги меня учили: известности и славе очень скоро придет конец. И ты должен остаться человеком и после этого. Но отноше ­ ние к славе и к известности у меня сформировалось еще в детстве, я к этим вещам отношусь нормально. У нас была обычная семья, но в доме бывали многие известные люди. Допустим, в детстве я как-то увидел по телевизору передачу про Параджанова и удивился: «А что, дядя Сережа такой знаменитый?» — он был другом нашей семьи. Балетные звезды сегодня сверкают не так ярко, как во времена, например, Плисецкой. В эпоху Плисецкой было много звезд, но осталась одна Плисецкая. В поколении всегда много имен, но остается одно-два. И если лет через двадцать, когда я уже давно не буду Николай Цискаридзе танцевать, мое имя останется символом профессии — вот это можно считать успехом. Значит, карьера получилась. Нет — значит, не судьба. Первое время после травмы никто не верил, что я вернусь на сцену, буду снова танце ­ вать. Я лежал и был даже не в состоянии двигаться. В тот момент я понял: если даже никогда больше не выйду на сцену как артист, не буду танцевать — мне не стыдно за того Николая Цискаридзе, который танцевал на сцене, не стыдно ни за один спектакль, ни за одно движение. У меня могут быть менее удачные спектакли, более удачные, но плохо я никогда не танцевал. Я не умею плохо танцевать. Но я абсолютно спокойно мог бы начать другую карьеру. Я и начал — стал преподавать, вести репетиции. У меня сразу появилась работа на телевидении — на канале «Культу ­ ра» я говорю вступительное слово перед записями балетных спектаклей. На ТВ, как вы знаете, важнее всего — рейтинг. Так вот, вступительное слово имеет рейтинг всегда в два раза больше чем сам балет. Но я совершенно спокойно мог бы закончить журфак, — что касается истории балета, я в этом разбираюсь, как вы можете понять. Мне элементарно дают право судить и писать о балете мои звания. Вы не хотели бы попробовать себя в качестве хореографа? У меня нет этого дара. Педагогика — другое дело. Не думаю, что у меня есть дар учи ­ тельства, но меня обучали этой профессии и Песков, и Семенова, считавшие, наверно, что у меня есть способности. А дар балетмейстера дается свыше. У меня огромный опыт, я владею техникой, но быть графоманом мне не хочется. Я мог бы составить любую комбинацию для любого состава, но я не хочу, мне это не интересно. Тем более, я знаю, что такое хорошая хореография. Насколько болезненно вы относитесь к критике, к общественному мнению? Критика — это не общественное мнение. Сначала я не обращал внимания на многое из того, что обо мне пишут. Потом стал разговаривать более жестко. На желтую прессу я вообще не обращаю внимания. А что касается театральных критиков... Одной крити ­ кессе я сказал как-то: «Знаете, первую статью обо мне написал Львов-Анохин, и не про ­ сто как о мальчике, который удачно »скрутил«. Обо мне писал Ванцлов, Анна Кисель- гофф в Америке, Рене Сервен во Франции — они мне посвящали главы в своих книгах. А это не просто люди, которые лет 15 смотрят балет, они отдали ему по 70 лет жизни. От каких партий вы отказываетесь? Я никогда не танцевал Дон-Кихота. Меня долго уговаривали, и я даже подготовил пер ­ вый акт. Сделал прогон для себя, у меня не выходило, и я понял, что это не моя чашка чая. Я понял, что выйдет средненько, серо, каку всех. А что бы, наоборот, вы хотели станцевать? Есть много балетов, которые никогда не шли в России. Я много станцевал, но, к сожалению, поздно. Если бы многие пар ­ тии пришли мне в 18 — 20 лет, это было бы в миллиард раз лучше для меня как танцовщика. Я бы сформировался по-дру ­ гому. К сожалению, мы были вынуждены танцевать хореографию Васильева, — обожаемого мной артиста, — но его . хореографию всерьез обсуждать нельзя. У него есть замечательный спектакль «Анюта», который он создал для своей супруги, один из моих любимых — но все остальное было чудовищно. По его вине я не танцевал девять лет «Лебединое озеро». И я ввелся в этот спектакль, когда был состоявшимся артистом — и спектакль у меня не стал получаться, он пришел ко мне поздно. Вот этого я не могу ему про ­ стить. Я танцевал его «Лебединое озеро» как наказание, потому что он был худру ­ ком, и если ты не танцевал у него в «Лебе ­ дином» — ты не получал ничего. Такова театральная жизнь. А из тех персонажей, существующих, напри ­ мер, в мировой литературе, кого бы вы стан ­ цевали? Я бы хотел станцевать лермонтовского Демона, но его никто не поставил. Я сделал заказ всем большим хореографам, но никто пока не выполнил. «Демон» — мое люби ­ мое произведение — печальный демон, дух изгнанья... Вы упомянули о своей травме. Эта тема не закрыта? Вы полностью восстановились? Восстановился полностью, но остался страх. Есть вещи, которые я не делаю с той амплитудой, что раньше. Были движения, которые ни один человек не мог сделать как я — с такой степенью подвижности. Но после травмы есть вещи, которые я не смог вер ­ нуть и уже не верну — у меня появилось непреодолимое чувство опасности, и я ничего с этим не могу поделать. Допустим, мне надо с травмированной ноги толкнуться и на нее же приземлиться. Бывает, что от усталости я не чувствую одну ногу, й от усталости внутри тебя будто барабанчик стучит. Период после травмы был для меня очень тяже ­ лый, и если бы не директор Большого Анатолий Иксанов, я бы, может, и не вернулся на сцену. Тяжело было не только физически, но и психологически. Анатолий Геннадьевич поверил в меня и попросил, чтобы все службы мне помогали — давали репетицию на нужный час и т.д. Если бы не он, в моей жизни многого бы не случилось. Вы танцевали на многих сценах. Домом для вас остается Большой? Не мы выбираем место, а место — нас. Меня Большой театр выбрал — я уверен в этом. Потому что не может в ребенке, который рос в простой семье, не имеющей отношение к искусству зародиться желание танцевать в Большом театре. Меня никто, ни бабушка ни мама в балет не приводили. Разве что дома смеялись: с такими ногами только в балет. И ни в какой танцевальный кружок меня не отводили — я сам прочитал объявле ­ ние о наборе, сам туда пришел. В Голливуде, например, части тел знаменитых артистов страхуют. А застрахованы ли ваши ноги? Ведь это ваш инструмент. Мой инструмент — голова Беседовали Ася Шумилова и Марина Логинова