Женщина в боях за родину-1942

Почему я этого не сделал? Как смел я молчать? Я не пойду. Она... испугается. И вообще надо было давно сказать. Она бы обдумала, решила...» Солнечное утро померкло. Больше не радовала курчавая зе­ лень деревьев, омытых весенним дож пиком. Давыдов резко по­ вернулся и медленно зашагал обратно на вокзал. Он добрел до санитарного пункта и сел в углу, опустив ру­ ки, свои сильные умные руки, которые так превосходно управляли рулем самолета. Несколько минут он сидел молча Потом он ре­ шил написать письмо Маше. Карандаш не бегал, а метался, но­ сился по бумаге. Давыдов писал все. Он писал, что он изувечен, что его лицо безобразн.о, он называл себя калекой и уродом, он клеветал на себя, изображая все в гораздо более мрачных красках, чем это было в действительности. «Да, я такой, Маша, — писал он порывисто, прокалывая гра­ фитом листки блокнота, — ты знала меня красивым, сильным, здоровым, тебе доставляло удовольствие, когда девушки засматри­ вались на меня, когда мы шли с тобой по городу. Теперь я не тот...» ч Он перестал писать. Его душа протестовала. «Как это так он не тот? Разве Маша его любила только за красивое тело? Разве не остался он таким же человеком, каким был? Да, ведь он стал лучше, зрелее, мудрее. Разве он не отдал бескорыстно все, что мог отдать родине, в трудный час, разве он не был крепким и храбрым солдатом в сражениях с фашистским зверьем?..» Но он горько усмехнулся. И подмахнул сурово: «...и если тебе не' под силу эта ноша, не приходи». Давыдов разыскал румяную девушку с повязкой на рукаве и протянул ей конверт. — Это... очень важно... Вы ничего не говорите. Вы просто опустите в ящик... В синий ящик на дверях, — глухим от волне­ ния голосом сказал он, и в глазах его было столько мольбы, что рум>яная девушка, не дослушав до конца его просьбу, взяла письмо. | Давыдов, нахохлившись, сидел в привокзальном сквере, под липой, которая была указана в письме. Он ждал, вздрагивая вся­ кий раз, когда на дорожке показывался силуэт женщины. Легкий ветер трепал полы его смятой, простреленной шинели. Воробей сел на подушку .его костыля, нагретую солнцем, дерзко чирикнул и улетел. Давыдов сидел час, два. Маши не было. «Не придет, — тоскливо заныло в мозгу. Он испугался — Неужели не придет? Нет, что бы ни было, а притти-то она ведь должна... Притти, сказать... Неужели не придет?» Прошел еще час. Маши не было. Давыдов устал. Солнце напекло ему голову. Болели плечи. И еще сильнее болела душа. «Так, — стучало в мозгу, — значит так... Так...» Он поднял отяжелевшие веки, протянул руку к костылю. И вдруг увидел женщину. Она шла прямо к нему. Нет, она не шла, она бежала, размахивая руками, словно крыльями. Каштановые пряди ее волос разметались на ветру