Сибирские огни, № 4, 2014

гласно С. Алексееву, слова «папа» («кор­ мящий, поящий...»), «палуба» («настил», защищающий от «па», т. е. воды), «память» («насыщение разума, сознания»). Есть еще «ра» (солнце), «ла» (семя), «га» (движение, перемещение), «го» (старшинство, вели­ чие, благородность) и мн. др. При этом автор весьма сурово порица­ ет «немецкую филологию», еще во време­ на Ломоносова якобы погубившую русский «Дар Речи» с его сокровищницей знаний о Мире, введя чуждые ему «приставки, суф­ фиксы, окончания». И лишь самая древ­ няя часть русской речи — наречия — еще хранит подлинное знание, не разрушенное ни чужаками, ни Кириллом и Мефодием, введшими в азбуку «греческие знаки», ни в целом православным христианством, вынужденным слиться с язычеством сла­ вянских богов, обрядов, праздников. Да и сама книга С. Алексеева в итоге вышла весьма языческой, хотя слова этого автор избегает или ставит его в кавычки. Значит, эти «Сорок уроков» действительно роман, а не трактат, произведение, где главным героем является сам автор книги (кстати, известный романист), рассказывающий о своем понимании родного языка и о себе тоже. Тем более что и тут цифра «сорок» важна: именно столько лет назад он «вы­ учил наизусть» «Слово о полку Игореве», над «этимологией» текста которого до сих пор бьются лучшие русские умы. Не здесь ли и кроется разгадка этой все-таки весьма «романной» книги, чьи «уроки» чисто «ав­ торские», обращенные скорее к русскому сердцу, чем языку? Головин Е. Г. Парагон. — М.: Языки славянской культуры, 2013. Известный в интеллектуальных кру­ гах мыслитель, философ, культуролог с не­ формальным складом ума, Евгений Головин представлен в этой книге как поэт. Но поэт, конечно, не простой, над стихами которого надо думать, а многое просто элементарно знать, имея определенный уровень начитан­ ности. Особенно в поэзии французских «про­ клятых» поэтов, декадентов и символистов — с их изощренной и эпатирующей образ­ ностью, которую московский философ едва ли не копирует. Как, например, в стихотворе­ нии «Крики слепого», с подзаголовком «Па­ рафраз стихотворения Тристана Корбьера», начинающемся вполне «по-французски»: «Убитый глаз еще жив, / Лезвие еще режет е г о . /У меня нет гроба: / Я пригвожден...» Это сходство поэтики Е. Головина с извест­ ными мастерами декадентского сюрреа­ лизма или авангардного верлибра — среди наиболее чтимых А. Рембо и Б. Лесьмян — вряд ли говорит о подражании или эпигон­ стве, скорее, о совпадении мировоззрений. Ибо автор «Парагона» (в переводе: «обра­ зец, совершенство») видит поэзию только как мир «интуиции нашей души», который нужно охранять «от пагубного влияния чу­ жих мнений», «идеологий», «занятий». Это кредо поэта: «Нельзя смешиваться с внеш­ ним миром» — не противоречит другому, высказанному в «Ах-манифесте», по кото­ рому: «Пора создать загадочную смесь / из литании горбатого рака / из манго “ха-ха- ха” и еще бог весть». И это тоже соответствует сфере фи- лософско-культурологических интересов Е. Головина, одна из последних книг кото­ рого называлась «Мифомания» — с самой большой главой «Алхимия и ее эмана­ ции». По этим же алхимическим законам смешиваются в этой книге жанры высо­ кой, иногда даже куртуазной поэзии (см. «Воспоминание о кавалере Мариино») с жанром бардовской песни в духе вели­ ких «шестидесятников», где романтика и экзотика «Золотого острова», «Ночной каравеллы», «Испанских корсаров» сосед­ ствуют с бытовой и портретной сатирой («Унитаз», «Подполковник Иван Кулебя- кин», «Упырев Александр Соломоныч») и проникнуты диссидентством, порой не­ цензурным, по отношению к любому офи­ циозу. Подборка цветных графических и акварельных работ автора книги застав­ ляет сравнить творчество москвича-не- формала с сибирским Франсуа Вийоном, поэтом-бомжом и художником Аркадием Кутиловым. И говорить о неисчезающем на Руси племени самородков — истинно национальном достоянии отечественной культуры. Кутенков Б. Неразрешенные вещи. Стихотворения. — Екатеринбург — Нью- Йорк: «Евдокия», 2014. Поэзия Бориса Кутенкова, печатаю­ щего в ведущих СМИ также и свою кри­ тику, оставляет впечатление нечаянно сва­ лившегося богатства, которым он пока не знает, как лучше распорядиться. Поэтому он пишет строки такими, какими они к нему пришли, не боясь быть непонятным, сберегая в первую очередь музыку стиха. Он уверен, что читатель не испугается