Сибирские огни, 2013, № 7

— Значит, свыше нас уберегли! — Ворошилов голову поднял вверх — и что-то там разглядел. — Ну конечно! Ангелы наши. Нам сейчас они помогли. Согласился я с ним: — Это — ангелы. Пить оставленное парнями пиво мы, конечно, не стали. Не хватало ещё — за кем-то, неизвестно — кем, допивать. Гордость есть у обоих. И честь. И не в наших — такое — правилах. Мы отправились дальше. Мы шли по столице — в поисках пива. Сколько раз такое бывало! Не упомнить. Не сосчитать. Но в пивнушках — не было пива. И ходить нам — уже надоело. И сказал тогда Ворошилов: — Знаешь, что? Не хочу я пива. Я сказал: — И я не хочу. — Лучше выпьем с тобой газировки. Без сиропа. По два стакана. Я сказал: — Газировки — выпьем. Автомат с водой газированной отыскали мы вскоре. И выпили, каждый — по два стакана, шипучей, освещающей, чистой воды. — Красота! — сказал Ворошилов. Я сказал: — Красота. Лепота. Добрались мы — сквозь летний зной, звон трамваев и шум проезжающих непрерывным потоком, по улицам, тополиным пухом засыпанным, словно при­ зрачным снегом, машин, сквозь прибоем звучащий гул голосов людских, сквозь протяжный, лёгкий шелест листвы, сквозь день, незаметно клонящийся к вечеру, сквозь желание выпить, которое мы оставили позади, там, в недавнем, но всё же былом, до знакомого всей московской, удалой, развесёлой богеме дома, где обитал я тогда. Чинно, скромно зашли в подъезд. Поднялись на седьмой этаж в лифте. Ключ отыскал я в кармане. Дверь квартиры открыл. Мы шагнули, друг за другом, через порог Оказались внутри. В какой-то удивительной полупрохладе. Так могло пока­ заться нам, после наших дневных походов по жаре. Отдышались. Чай заварил я. Крепкий. И вкусный. «Со слоном». Когда-то считался он едва ли не самым луч­ шим. Пили чай мы. Вечер настал. Свет зажёг я. Включил проигрыватель. И поста­ вил пластинку. Баха. Волны музыки поднялись высоко, заполнили комнату, потянулись к двери бал­ конной приоткрытой, проникли в наши, молодые ещё, сердца, в души наши, вошли в сознание, в память, в жизнь, в наши судьбы, в прошлое, настоящее и грядущее, в явь, которую мне приходится — через годы — воссоздавать, в книгу эту, в стихию речи, чтобы слышать — и прозревать... ...Отыскался мой давний набросок. Оказался — с виду — небросок. Только в нём — прежней жизни кусок. Сразу кровью набух висок. Сердце сжалось. Душа встрепенулась. Неужели что-то вернулось? Ненадолго? Или — навек? Эх, наивный я человек! Что гадать об этом — теперь? Жизнь — моя. В ней не счесть потерь. Обретений и снов — не счесть. Нечто странное в этом есть? Нечто светлое, всё же? Так. Безусловно. Светлее стало. В мире. В яви. Её ли мало? Звук ли с призвуком? Добрый знак. Истрёпанные, пожелтевшие, но всё-таки уцелевшие, завалявшиеся в бумагах, разрозненные листки. 149 ВЛАДИМИР АЛЕЙНИКОВ САЮ ВАЮ