Сибирские огни, 2013, № 7

Положив покупки в портфель, где лежали книги и рукописи, я побрёл по холодной улице, наугад, куда-то вперёд. Шёл и шёл. Впереди забрезжила, сквозь метель, пона­ чалу Пушкинская, с занесённым хлопьями снега, одиноко стоявшим памятником солнцу русской поэзии, площадь. А потом, в просвете случайном посреди пелены снеговой, вдруг разорванной ветром, хлёстким, ледяным, — Маяковская, дымная, в едкой мгле сизоватой, площадь. Я подумал: пойду-ка к Нике Щербаковой. Идти недолго. Обогреюсь. И отды­ шусь. А потом — что-нибудь придумаю. Может быть, меня осенит — и ночлег найду, на сегодня, где-нибудь. Не ходить же мне бесконечно всюду по городу. Не стоять же мне на морозе и не мёрзнуть. Вначале надо, разумеется, позвонить. Я нашёл две копейки в кармане. И зашёл в унылую будку, называвшуюся лаконично, выразительно, словно символ всеобщей связи мировой: телефон-автомат. Позво­ нил. Раздались гудки. А потом я услышал — голос, бесконечно знакомый: — Алё! Ну конечно же, Толя Зверев! — Толя, здравствуй! — Ты где, Володя? У тебя день рождения. Помнишь? Я у Ники. И жду тебя. Поскорей приезжай. Хорэ? — Я поблизости, на Маяковке. Жди меня. Я скоро приду. — Жду. Хорэ! Положил я трубку. И пошёл, сквозь метель, вдоль ограды занесённого снегом, безлюдного, словно в спячке, сада «Аквариум», а потом — мимо Малой Бронной, прямо к Никиному, желтеющему сквозь нахлёсты снежные, дому. Поднялся на верхний этаж. Позвонил. Дверь квартиры открылась. На пороге стоял улыбающийся Толя Зверев. С бутылкой в руке. Этикетка на этой бутылке гово­ рила о многом: коньяк. — Здравствуй, Толя! — Здравствуй, Володя! Заходи. Я зашёл в квартиру. Было в ней непривычно тепло. Я, похоже, отвык от тепла. Ничего, теперь-то — согреюсь. Вслед за Зверевым в коридоре появилась томная Ника: — Я так рада! Здравствуй, Володя! Проходи скорее за стол. — Здравствуй, Ника! Зверев сказал мне хрипловато: — Пойдём, пойдём! Сняв пальто, я зашёл в просторную, сплошь завешанную картинами авангард­ ными, с артистическим и с богемным уклоном, комнату, очень тёплую, где сидели за столом какие-то двое, незнакомые мне. Высокие. Чисто выбритые. В костюмах. Разу­ меется, оба — с галстуками. Только лица их — я не запомнил. Невозможно запом­ нить такие, без примет характерных, лица. И, хотя они, церемонно и приветливо даже, представились, имена их, невыразительные, почему-то я не запомнил. Я присел за стол. Толя Зверев мне налил стакан коньяка. А себе — половину стакана. Незнакомцы — налили себе водки, в маленькие, с напёрсток, рюмки. Ника — себе налила персональный бокал шампанского. Толя Зверев сказал: — У Володи — день рождения. Поздравляю. Ты, Алейников, — гениальный, я-то знаю, об этом, поэт. За тебя я сегодня пью. Будь. Живи. И пиши. Ну, выпьем! Все сидящие за столом, на котором стояло скромное угощение и бутылки, с водкой, с винами и с шампанским, оживились — и тут же выпили. Шло застолье. Царила здесь, как обычно, хозяйка — Ника. Я согрелся. Коньяк ли зверевский или что-то ещё подействовало — но действи­ тельно, стало тепло мне, хорошо. И я закурил. Огляделся по сторонам. Да, салон известный московский. Вдосталь здесь побывало народу. Ника всех принимает охот­ но. Каждый день — всё новые гости. Все привыкли к ней приходить. Как-никак, есть возможность общения. Для богемы у Ники — лафа. Выпить можно. И закусить. Посмотреть картины. Послушать, иногда, стихи. Поболтать — об искусстве, да и о прочем. Словом, дом для бессчётных встреч. Незнакомцы с Никой — о чём-то говорили. Довольно тихо. Я прислушивать­ ся — не стал. Если надо — пусть говорят Мы со Зверевым вышли в соседнюю, совершенно пустую комнату. 143 ВЛАДИМИР АЛЕЙНИКОВ САЮ ВАЮ