Сибирские огни, 2013, № 7

Вот и я свою новую саю — свою книгу — ваю — ваяю. С этой книгой — столькое связано! Я — тружусь, как всегда. Пою. Саю ваю. И всё этим сказано! Саю ваю. Мир создаю. Здание книги. Дом. Соты пчелиные. Гнёзда птичьи. С каким трудом в небе сия­ ют звёзды! Музыка книги. Лад. Полифония. Воля. Всё, чему нынче рад. Волны. Частоты. Поле. Мир. Не ленись, войди! Всё — для тебя. Живи в нём. То-то звучит в груди серд­ це — вселенским гимном. Свет Посмотри же — свет Свет. А за ним — сиянье. Взгляд — из минувших лет. Мыслей и слов слиянье. Книга. Вечерний звон. Зов на рассвете. Доля. Книга. Блаженный сон. Сгустки любви и боли. Книга. Список утрат. Перечень обретений. Книга. Волшебный сад. Сборище средостений. Книга. Ключ. Или — клич. Плач. Или с плеч — обуза? Ноша. Надежда. Спич. Пой вдохновенно, муза! Книга. Отрада. Луч солнечный. Дух. Горенье. Вера. Мой голос — жгуч. Всем на земле — даренье. Мы встретились с Лёней Губановым там, где мы обычно (когда-то, так давно, сорок семь лет назад) встречались — на Пушкинской площади. Стояла поздняя, с листьями ржавыми под ногами, с холодом в подворотнях и на бульварах, осень. Лёня, в общем-то невысокий, но достаточно крепкий парень, уж во всяком случае — с виду, потому что держался, словно удалой казак Стенька Разин, гордели­ во, с гонором, с вызовом, всем вокруг, решительно всем, сероглазый, губастый, с чёлкой, нависающей над бровями, кривоватой, неровно подстриженной, как-то рез­ ко, нервично подвижный, даже несколько суетливый, но при этом очень значитель­ ный, от сознания своего безусловного атаманства в разношёрстной ватаге москов­ ской, окружавшей его сплочёнными, боевыми, густыми рядами, да ещё — от того, что всё его бестолковое окружение дифирамбы пело ему, день и ночь, о его гени­ альности, да ещё потому, что действительно дар его был для всех несомненным, и ещё потому, что хотелось почему-то задраться со мной, конкурентом его первей­ шим, хоть и другом его, и соратником по сражениям прежним нашим, был немного навеселе. Александр Сергеевич Пушкин, в виде памятника, стоял рядом с нами. Немного выше. Ближе к солнцу. Поближе к звёздам. Ближе к небу. На постаменте. Ближе к вечности. В двух шагах. Мы стояли с Лёней Губановым — рядом с солнцем русской поэзии. Рядом с памятником. Стояли — на асфальте. Курили молча. Почему же мы встретились здесь? По традиции. По привычке. Место — в центре Москвы. Для всех — и знакомое, и удобное. Поднял голову я тогда — и с почтением посмотрел — мол, приветствую вас, — на Пушкина. Взбеленился Лёня Губанов — и сказал мне: — Куда ты смотришь? На кого ты смотришь, Володя? И зачем? Ты смотри сюда! И Губанов себя ударил кулаком по груди — сюда, мол, на меня посмотри. И встал — в позу памятника — на площади. Посмотрел я на Лёню Губанова. Стало весело мне. И грустно. И смешно. Пожал я плечами. Повернулся вдруг — и ушёл. Сквозь толпу. Подальше от Лёни, в позе памятника стоявшего. На которого с изумлением, вперемешку с недоумением, и уже со смехом смотрели и заезжие иностранцы, сплошь обвешанные неведомыми нам, тогдашним, людям простым, к разносолам любым непривычным и к обилию разной техники непонятной, фотоаппаратами, и привычные к неожиданным и со­ мнительным, буйным выходкам неустанно свободы жаждущей молодёжи, авось перебесятся, рассуждающие, москвичи. — Ты куда? — закричал Губанов. — Подожди! Володя, постой! 141 ВЛАДИМИР АЛЕЙНИКОВ САЮ ВАЮ