Сибирские огни, 2013, № 7

АЛЕСЬ ПАШКЕВИЧ СИМ ПОБЕДИШИ походного духовника благословения. Снова помолился — и тогда приказал Матею подать лошадь. Когда Царский полк перешел мост через Булак и подступил к стене, над двумя башнями уже возносились московские флаги. Бой шел в городе, в узких улицах, тесных от наваленных трупов. После полудня битва начала затухать. Несколько со­ тен крымчаков, посланных на поддержку казанцев, смогли на лошадях вырваться к валу, перешли через брод Казанку, смели тылы полка Правой руки и исчезли в лесной гуще. А Казань перешла к царским дружинам. Последней захватили мечеть и убили всех иереев. Не казнили только женщин и детей — собирали в полон. Раскрасневшийся Андрюша Адашев, сбросив шлем и завязав мокрые рыжие пряди лентой, принес Ивану высокий крест — и царь установил его на том месте, где еще недавно реял флаг казанского хана. — Быть тут церкви Христовой! — бодро вознося свой взгляд в вечернее небо, молвил Иван и призвал всех к молитве за живых и погибших, после которой помогали раненым, выставляли караулы и готовились к общей царской трапезе. Назначив в городе своего наместника, уже назавтра Иван решил возвращаться в Москву. За ним выправлялось и войско — кроме Сторожевого полка, остававшегося на зимовку. — А кто тот дьякон, под слова которого взрывались стены? Высокий такой, русый, с деревянным крестом? — неожиданно поинтересовался перед сном Иван. Матей немо заморгал, шмыгнул носом и пробасил: — Дозволь разведать, государь? — Разведай-разведай... И пригласи его назавтра в мой обоз — хочу дорогой с ним поговорить. Дьякона Иоанна разыскали только во время дороги, перед Владимиром, верхом доставили к очередной стоянке и привели в царский шатер. Его искренние глаза под черными, как смоль, бровями и долгими, как крыльцы бабочки, веками скрывали беспокойство. Оторопевший и смущенный, он перекрестился: — Еосударь пожелал видеть меня, грешного... Царь прижал ладонью тонкую бородку, склонил набок голову и пронзил гостя острым взглядом. Затем улыбнулся и призвал дьякона присесть. — Кто ты и откуда, и сколько лет имеешь? — Иоанн Федорович, дьякон кремлевской Никольско-Гостунской церкви. — В коей стародавняя икона святого Николая? — Да... — Женат? — Женатый, государь. Двое сыновей растут... А сам рожден тридцать три года тому в Литве. Учился в Италии богословию и печатному делу... — А как в Москве очутился? — Князь Глинский Михаил Юрьевич, царство ему небесное, — желтоволосый дьякон перекрестился, — из письма от своего падуанского друга Кастильди прослы­ шал обо мне, земляке, и в Москву пригласил. — Хм... — царь задумался. — Хорошим человеком Глинский был. Виделся я с ним, о соборе говорили, а два дня до него не дожил... — И перекинулся на другое:— Так, говоришь, книгопечатанию учился. А зачем? Собеседник проглотил терпкий комок, и голос его зазвучал увереннее: — Верю, государь, что в печатной книге большая сила сокрыта. Сила, которая изменит к лучшему наш грешный мир... — К лучшему? — Да, ведь сможет ко многому люду посполитому дойти. И Христову науку, и заповеди светлые ширить. — Думаешь, как и Глинский с Максимом Греком, что тех книг на землях моих недостаточно? 112