Сибирские огни, 2013, № 7

АЛЕСЬ ПАШКЕВИЧ СИМ ПОБЕДИШИ — За что обижаться? Я и на мать твою, царство ей небесное, — ропотно пе­ рекрестился, — никогда скверного не подумал. Даже когда в темнице крысы пятки мои грызли. А теперь вот радость сердце мое переполняет, радость, искренне молв­ лю, что Бог позволил на склоне дней моих сына ее первородного повидать... — Обиду имеешь, нутром чую, — перебил его Иван. — Нет. Нет и нет! Побожиться даже могу. — Не поверю! — Твоя воля, — Глинский вздохнул, снова улыбнулся, взглянул в высокое оваль­ ное окно над Иваном, помолчал и добавил уже будто бы и не своим голосом: — Из своего долгого опыта вынес я главную истину, которая, надеюсь, и продолжает дни мои: жизнь есть тайна, а смерть — вещь обычная. И обида — помощница смер­ ти. Обида — огонь злобы. Иван удивленно откинулся на спинку. Смотрел внимательно и молчал. — Да, обида и злоба — пособники смерти, ибо душу нашу, яко гусеницы цве­ ток, грызут... И убеждают нас, что не все от Бога. А от Всевышнего все, помимо обиды и злобы. Посему нет их у меня... и не было. Все от Бога. И волоса с нас не упадет без Его воли! Кто знает, может, если б не моя темница — не говорить бы мне с тобой, великий к н я зь . Иван в ответ недоуменно вытянул шею. — Да! Может, быть мне растоптанному озлобленной толпой на ступеньках Успенского собора, как и племяннику моему Юрию? Кто знает, может, и на меня бы лжесвидетельствовать стали, что пожар водой колдовской с ним на Москву навел? Иван довольно хмыкнул и заговорил: — Вижу правду в глазах и словах твоих. А посему верю тебе, как крови и телу родному верю. И позвал тебя, Михаил Юрьевич, дабы совета спросить и в годину тяжкую к плечу близкому прислониться. — Слабое, к сожалению, теперь плечо то... — Зато ум сильный! — Иван резко вскочил и сжал собеседнику руки. Взглянул узкими глазами просветленно, даже задрожали веки: — Будь гостем моим! Ежели от угощения отказался — приказываю быть пиру в твою честь! А пред тем, как подго­ товят все, приглашаю в баню — смыть пыль д о р ож н ую . Трапезную, стены которой были обиты кожами, а посреди стоял длинный стол, наполняли запахи чеснока и зеленого лука, к ним примешивались дымные ароматы печеной рыбы и жареной дичи. Иван и Михал вошли бодрыми, раскрасневшимися, в одинаковых длиннополых вишневых кафтанах— только телами отличались на полвека. В продолговатых мисах были наготовлены печеный кабан, осыпанный зеленью, жареные перепела в перцовой подливе, головы щук с натертой репой, уха с шафра­ ном, заячьи почки в сметане с имбирем. Дубовые чаши наполнены наливками. В большом серебряном жбане над чашами и корцами ожидало красное рейнское вино. С него и начал Иван угощение. — Прошу отведать — «Петерсимона», наилучшее лекарство от усталости и лиха! Голландский купец в Москву привозит. Они стоя пригубили — и присели. Глинский отломил от хлебного ломтя краюху и долго молча жевал. Иван внимательно наблюдал за ним и пил. — Ты молвил, князь, что хотел у меня, грешного, совета спросить. Понимаю, услышать желаешь, как дальше жить-управлять. Если не передумал, могу кое-что подсказать... — Давай! — царь отставил чашу и сплел на груди свои длинные руки. — Что ж, слушай. Только не обижайся, коль что не по душе придется... — Говори! — Стольный град твой — под пеплом. Народ — в голоде. А что у тебя на сто­ 106